нежную ручку, я вдруг понял, что это – моя судьба. Хоть сто лет ищи,
лучшей не будет! И тут же, не раздумывая, предложил ей руку и сердце!
Ева почему-то рассмеялась, потом посмотрела на меня серьёзно:
- Я подумаю над Вашим предложением, пан Адам. Да и что скажут
родители? Ведь мне ещё и пятнадцати нет. Впрочем, Вы мне нравитесь!
Так и быть, я согласна считаться Вашей невестой. И даже разрешаю
сделать мне подарок.
- Что же подарить тебе, сердечко моё? Колечко?
- Нет. Я хочу шкатулку.
Мы пошли в столярный ряд, и Ева выбрала не самую дорогую, и даже
не самую красивую, но большую и удобную шкатулку с потайным
запором, из светлого кипарисового дерева. Ты её знаешь. Мама до сих
пор хранит в ней свои драгоценности.
В тот же вечер я просил руки Евы у её отца. Он дал согласие, с тем,
что свадьбу справим на Рождество, когда ей исполнится пятнадцать, а
обручение будет через месяц, в день свадьбы Анны с Анджеем.
Вечером, уже на правах жениха и невесты, мы отправились в лес,
искать цветок папоротника. Волшебного цветка мы, правда, не нашли,
но долго бродили по лесу, прыгали через костёр и много целовались…
В тот день мне казалось, что счастье уже у меня в руках, но человек
лишь пушинка, несомая ветром, и завтрашний день зависит не от нас.
Пометка на полях женским почерком:
Нет, Адам, от нас! Только не нужно рваться за химерами, бежать
Бог весть куда, от любимой женщины! И нельзя верить проходимцам,
кричащим о спасении Родины. Их заботит свой карман, а не Родина!
То было, сын, другое время. Ты живёшь в мире надёжном и
устойчивом, в великой и незыблемой Империи, устроенной на века.
171
После мятежа 25-го года стало ясно, что в России никогда не будет
революции!
Как тебе понять нас, юношей 1793-го года! Троны шатались.
Казалось, свобода и счастье нашей Польши у нас в руках. На свадьбу
Анджея приехал наш двоюродный дядя, Великий Подканцлер, пан Гуго
Коллонтай. Ты слышал, конечно, это славное имя!
Какой это был человек!!! Катон! Брут! Я вспоминаю его речи, и
сорок лет спустя у меня горит лицо. Он говорил нам о свободе и
возрождении Польши, о близких и неизбежных реформах… И мы ему
верили. За три дня до свадьбы пан Гуго принял нас с братом в тайное
общество. Мы дали клятву бороться за Свободу и Счастье нашей
Великой Польши и не щадя своей крови и жизни защищать её от вра-
гов: Пруссии, Австрии и России.
Тогда, признаться, я и не подумал о Еве. Мне казалось, что моя
малышка не может думать иначе, чем я. Да и откуда серьёзные мысли в
голове у пятнадцатилетней девчонки?
Как я ошибся! Ева встретила мой рассказ о вступлении в тайное
общество со страшной обидой и возмущением:
- Как ты посмел дать им клятву, – кричала она, - Ведь мне ты поклялся
раньше! Ты меня предал. Я тебе поверила, а ты меня предал! И ради
чего? Ради этих пустозвонов, вралей и карьеристов? Они твердят:
«Великая Польша», и ты, как попугай, повторяешь за ними… Что
тебе дала эта «Великая Польша от моря и до моря»? Или твоим
мужикам? Самовластность вельмож, обман, грабёж и беззаконие – вот
что такое твоя Великая Польша!
Откуда у моей девочки появились такие серьёзные мысли о политике?
От отца, наверное… Пан Станислав был человеком незаурядным.
- Постой, Ева, ведь мы и хотим провести реформы, всё изменить,
построить счастливую, свободную Польшу, - пытался я возразить ей, но
остановить Еву было невозможно:
-Кто это «Мы», – говорила она с горечью, - Кучка мальчишек… И вы
хотите победить две Великих Империи и Прусское королевство? Да вы
даже друг с другом сговориться не сможете! Кричите: «С оружием в
руках!». Ах, бедные мои дурачки, да ваши же генералы продадут вас в
два счёта, как только запахнет жареным. Продадут, вот увидишь…
- Побойся Бога, Евуня! Пан Гуго предаст? Что ты?
- Ну, пан Гуго блаженненький, он не предаст. А князь Сангушко
предаст, и князь Радзивилл, и Сапега… Эти предадут вас раньше, чем
петух пропоёт. Ах, бедный мой Адам, несчастный дурачок, несчастная я,
да и Анна тоже.
Ева рыдала так, будто она уже осталась вдовой. А ведь она оказалась
права. Генералы нас предали.
Я пытался утешить её, но что я мог сделать? Я уже дал клятву…
172
Наконец настал день свадьбы Анджея и нашего обручения. Не буду
тебе рассказывать о церемонии, хотя такого ты нынче уже не увидишь.