Я сидел слегка пристыженный, сконфуженный, чувствуя себя последним идиотом. И мысленно проклинал на все лады Сашку с его дурацкими идеями, зарекаясь впредь слушать его фантазии. Но тем не менее решил не сдаваться и выяснить всё до конца.
— А почему не было вскрытия? Разве в таких случаях не положено?
Дягтерев усмехнулся и пожал плечами.
— Ну, как вам сказать, — голос его звучал уже не так уверенно, — если есть заявление родственников и нет подозрений на насильственную смерть, то с разрешения главврача можно выдавать и без вскрытия. С Балабиным так и получилось. Признаков насилия не было, это, кстати, вашим же коллегой удостоверено, если не ошибаюсь, участковым Рейном. По крайней мере, подпись в сопроводительных бумагах стояла его. Да и я сам в морге тело осматривал — всё там нормально, без криминала. Заявление от родственников поступило, в причине смерти у меня сомнений нет — инфаркт. Он же у меня лечился все эти годы, наблюдался, обследовался, сердечко его я хорошо знаю. Да и в вызове «скорой» приступ сердечный указан. А потом, главврач сам «добро» дал — какие тут еще могут быть вопросы? Всё по закону, как положено, не беспокойтесь.
От Дягтерева я вышел, конечно, раздосадованный, сам, правда, не зная, на кого больше — на себя ли, Сашку, на Дягтерева ли. А Дягтерев, если честно, меня, конечно, задел (естественно, без умысла), заставив почувствовать, кем я и был в этих вопросах, — дилетантом. И на кой черт надо было ляпать про эти летаргии, если, кроме дешевых газетных «уток», я об этом ничего не знаю? На Сашку я, конечно, тоже злился, но понимал, что не прав, — у меня ведь своя голова, и он только советовал проверить эту версию и ничего больше.
Тем не менее, может быть, из чистого упрямства, а иногда я бываю упрям, я решил проверить медиков до конца, чтобы не возвращаться больше к вопросу. Поэтому, выйдя из поликлиники, я пошел в отделение «скорой», — оно располагалось также на территории райбольницы в небольшом одноэтажном здании. Однако Орлова, что дежурил второго октября, я, к сожалению, не застал — сегодня он отдыхал. Но переговорить с ним удалось — по телефону, — диспетчер «скорой» соединил.
С Орловым, памятуя, как высмеял меня Дягтерев, я был осторожней и постарался выяснить всё как бы между прочим, не заостряя внимания на сомнениях в смерти Балабина. Но и у Орлова таких сомнений не возникало, и рассказывал он всё весьма уверенно. Второго октября, около одиннадцати утра, он, возглавляя бригаду «скорой», прибыл по вызову «сердечный приступ» в Желудевскую среднюю школу, однако было уже поздно — Балабин скончался до их приезда. Осмотрев тело, ему не оставалось ничего, как только констатировать смерть, предположительно от инфаркта миокарда, так как и прежде знал о болезни Балабина, не раз выезжав к нему в связи с сердечными болями. Его же смена, кстати, и госпитализировала Балабина этой весной с первым инфарктом. В причине смерти Орлов не сомневался, о чем и сообщил участковому Рейну, — тот осмотрел труп на признаки насильственной смерти. Затем покойника отвезли в морг.
В общем, в главном объяснения Орлова с дягтеревскими совпадали: факт смерти бесспорен. Что я мог возразить двум специалистам, съевшим собаку в своем деле? Ведь след этот чертов, хоть, наверно, и от балабинского ботинка, но оставить его мог кто угодно. Ботинки вообще могли отдельно украсть, еще до и независимо от исчезновения трупа.
В пятницу балабинским делом заняться не удалось — весь день набирал Борисычу обвинительное заключение по многоэпизодному хищению, — но в понедельник всё разрешилось почти само собой. Началось с того, что с утра ко мне в кабинет, а свой кабинет из-за недокомплекта штатов у меня был, ввалился Сашка, прибывший на еженедельную планерку.
— Привет, Кость! Держись крепче за стул, ты ахнешь, — его светло-серые, немного детские глаза светились торжеством. — Ты вот смеялся надо мной — сказки, сказки! А теперь почитай, — и он хлопнул на стол протокол допроса, заполненный ровным, убористым почерком, и, не глядя, плюхнулся на стул. — Балабина-то живым видели!