Задачу была ясна, а Сашка, конечно, увязался со мной (правда, и в бухгалтерию успел забежать за зарплатой). Потом заскочили по пути в морг и забрали оттуда «потрошителя», как называл Борисыч патологоанатомов. «Потрошитель» оказался на удивление веселым и жизнерадостным дядькой и пробалагурил всю дорогу. Вскоре мы въехали на тихие желудевские улочки, серые от непросыхающей грязи.
У калитки Балабиных нас встречала только Ирина с заплаканными глазами. Из летней кухни слышались чьи-то то ли всхлипывания, то ли кашель, но никто оттуда не вышел.
— Там он, дома, в зале лежит, — глухим голосом буркнула Ирина, избегая почему-то прямого взгляда. — Проходите.
Но сама остановилась, не доходя порога.
— А вы? — я вопросительно взглянул. — Хозяева должны присутствовать при осмотре, мало ли чего.
— Не пойду я туда! — отскочила она как ошпаренная и, отвернувшись, зашмыгала носом. — Земля у него на ботинках свежая, и… и улыбается.
Мы недоуменно переглянулись. Но тут из кухни торопливо, в шлепанцах на босу ногу, выскочил Павел.
— Я покажу всё, побуду с вами, не беспокойтесь, — и, приобняв жену, подтолкнул ее к кухне. — Иди с мамой побудь пока, я провожу их.
Если какие-либо сомнения в смерти Балабина до этого и были, то они сразу развеялись, как только вошли в дом, даже еще не увидев покойника: в воздухе стоял сильный трупный запах. Даже патологоанатом в первый момент закашлялся, и осматривать помещение пришлось, зажав нос, время от времени выскакивая во двор отдышаться.
— В зал проходите, — сопровождавший нас Павел морщился, но не показывал виду, — там он, в гробу.
Увидев покойника, я вздрогнул и понял, о чем говорила Ирина. Лежал он правильно и ровно, но гримаса, что застыла на лице и обнажила неровные потемневшие зубы, действительно, чем-то напоминала улыбку. И производила весьма неприятное впечатление, по крайней мере неподготовленного человека могла и напугать. У медика, конечно, сразу нашлось готовое объяснение, мол посмертное расслабление лицевых мышц и тому подобное, но, насколько я понял, у медиков всегда на всё есть ответ. Сашка же молча кивнул на ботинки покойного, с плоским каблуком и поперечными полосками, на подошвах которых комками налипла явно свежая грязь, еще даже влажная.
— Вот, — негромко вздохнул Павел, — сегодня Ирка зашла из серванта сервис взять, а он тут лежит. Гроб мы не убирали, надеялись, что найдут скоро, дверь только прикрывали, но как он сюда попал, ума не приложу. Спали все дома, дверь на ночь входную закрывали, никто ничего ночью не слышал, окна целые.
И он беспомощно развел руками. Сашка тем временем, невзирая на запах, осмотрел обувь покойного и аккуратно счистил землю с подошв в конверт.
— Ботинки изъять надо, — вручив конверт, шепнул он мне на ухо. — Или Черевченко скажи, чтоб слепок сделал.
Черевченко ходил вокруг с фотоаппаратом, но, услышав последнюю фразу, нетерпеливо отмахнулся — потом, потом! А медик натянул резиновые перчатки и жизнерадостно улыбнулся мне, словно приступая к праздничному пиршеству.
— Ну что, молодой человек, приступим? Бумага, ручка под рукой? Готовы? Итак, пишем: осмотром обнаружен труп мужчины пятидесяти — пятидесяти пяти лет…
Осмотр трупа времени занял немало, но ничего существенного не дал — признаков насильственной смерти обнаружить не удалось. Сашка облазил дом, двор и всю прилегающую территорию, но также безрезультатно — следов проникновения, как и в первый раз, не было. Ничего не дали и опросы соседей — никто ничего не видел, не слышал, собаки ни на кого не лаяли и не выли. И, забрав тело, мы отправились восвояси. Настроение почему-то после выезда испортилось — не люблю покойников и даже после кратковременного общения с ними всё вокруг становится противным. Особенно когда весь день после этого мерещится этот ужасный запах, — как только люди в моргах работают?
* * *
В следующий понедельник меня с утра вызвал Борисыч.
— Ну что, Кость, готов к труду и обороне? — нещадно дымя, перекладывая попеременно сигарету из руки в руку, он деловито-небрежно разбирал груду папок, что высилась на столе. — А то у меня для тебя дела вот накопились.
Поглядев на массу бумаги, я поежился.
— Ну, у меня еще вот по Балабину… — начал было я нерешительно, но Борисыч сразу перебил:
— Про Балабина можешь забыть, — всё, материал закрыт. Я тебе не говорил, медики еще в пятницу заключение дали: острый инфаркт, как и предполагалось, всё чисто, без криминала. Тело родным уже выдали, — наверно, и похоронили уж. Жаловаться вроде никто не должен, так что забудь.