— Этого не может быть, потому что этого не может быть никогда, — вслух сказал он сам себе, словно делая этим утверждение более весомым, но сам беспомощно, с тоской заозирался. — Эй, есть тут кто? Отзовись!
Но никто не отозвался, — всё вокруг молчало, лишь из-за пивного ларька неторопливо вылез грязный тощий пес и, отряхнувшись, широко зевнул. Андрей вдруг хлопнул себя по лбу и бросился назад в торговый центр. Как же он сразу не додумался! Ведь это же легко проверить!
Найдя электротехнический отдел и набив карманы батарейками, Андрей помчался домой. У него же радиомагнитола есть! Которая и без сети может! В квартире он на всякий случай пощелкал выключателем — света, конечно, не было, — и, не разуваясь, не раздеваясь, бросился к радиомагнитоле. Торопливо вскрыв заднюю крышку, он, волнуясь, но тем не менее осторожно и аккуратно вставил батарейки в гнезда. Вытер испарину со лба и со страхом-надеждой передвинул тумблер с «TAPE» на «RADIO», одновременно прибавив громкости. Передвинул и застыл: в комнату ворвался ровный хриплый шум, хотя точно помнил, что вечером, прослушав новости, настройки больше не трогал!
Андрей в отчаянии завертел настройкой вправо-влево, переключая диапазоны, вертя антенной во все стороны, прибавив звук почти до максимума, но — бесполезно. FM, AM — везде его встречал всё тот же однообразный и монотонный шум — «белый» шум, шум пустого, молчащего эфира! Андрей, как был в обуви и одежде, ничком повалился на кровать. Он один! Один в целом свете! Но разве такое может? Может, он сошел с ума? Он резко вскочил и расхохотался. Конечно, это же галлюцинация, бред, наваждение! Он болен, ему всё ведь причудилось! Он выскочил во двор и заорал:
— Эй, вы, кто-нибудь! Слышите, я сошел с ума! Я сумасшедший!
Он бегал по улице, он кричал, пел, свистел, он умолял, взывал откликнуться. А потом стал бить витрины, стекла в домах, в глубине души надеясь, что сейчас, вот сейчас раздадутся крики возмущенных жильцов, что схватят его крепкие руки, а затем люди в белых халатах или серой форме — неважно, главное, люди! — отвезут куда следует. Но ни возмущенных криков, ни белых халатов всё не было. И вообще никого. Лишь пустой город молчаливо и равнодушно взирал на его юродства темными окнами и провалами подъездов, лишь пустой город и такое же пустое небо над ним. Он плохо помнил, как добрался до квартиры, — не раздеваясь, он рухнул на кровать и пролежал так, наверно, не один час.
Вначале в голове зияла только пустота. Он лежал, тупо уставившись в стенку, но ее словно не видя, ничего не понимая, не соображая. Он не мог ни о чем думать, и только одна мысль билась в нем — один… один в городе… один на белом свете…
Вообще-то, Андрей был, если так можно сказать, человеком не без странностей. И в прежней жизни являл не то чтобы уж совсем отшельника и нелюдима, но в силу, может, излишней застенчивости казался малообщительным и замкнутым. Будучи человеком еще молодым, он жил один и одиноко. И редко ощущал потребность в общении, в людях вообще, вечно погруженный в книги, что составляли одну из главных радостей его жизни, в свои, ведомые только ему, мысли, чувства, мечтания. Немногочисленные друзья, которые всё-таки имелись, так как поддержать компанию при желании и настроении он умел, не всегда понимали его, его поступков, их мотивов, образа жизни в целом. Испытав несколько разочарований и неудач на личном фронте, с какого-то момента он словно перестал ощущать потребность даже в женщинах, привыкнув жить анахоретом.
Зачастую ему казалось, что мог бы вполне счастливо прожить и на необитаемом острове, но теперь, волею судьбы оказавшись, действительно, в полном одиночестве, он ощутил только ужас, ужас и пустоту. Люди, чье каждодневное присутствие рядом он порой и не замечал, а если и замечал, то лишь как фон собственной жизни, собственных мыслей и чувств, стали вдруг нужны как воздух, необходимость которого ощущаешь, только когда его не хватает. Без фона терялся и главный образ, его личное «я», а он всегда был эгоцентриком, его бесценная душа, — всё расплывалось в бесформенное и аморфное нечто, грозящее хаосом и небытием.
Считая себя самодостаточным, ни от кого не зависящим, он теперь понял, сколькими невидимыми и неощутимыми нитями был связан с другими. В этот момент он почти физически чувствовал их отсутствие, даже тех, кого никогда не знал, кто был далеко или совершенно безразличен ему. Он кожей ощущал, что их нет, нет и на другом конце города, и на другом конце земного шара, — их отсутствие взывало мировой тишиной, тишиной пустого молчащего эфира, зияло провалом в никуда, в ничто. Человеческий мир, такой привычный, уютный, обжитый, заменявший и заслонявший мир остальной, исчез бесследно. И казалось, что зашаталось небо над ним, и разверзлась пропасть под ногами. И холодные космические ветры, ветры космических пустынь, ворвались в город и сорвали Землю с орбиты, швырнув ее в бездну, во мрак и холод беспредельного. И он лишь в ужасе вжимался в подушку, ощущая, что один он пред лицом вечной пустоты, ее страшным и бессмысленным ликом, что потерялся он с планетой в бесконечных просторах чужого и чуждого, прежде неведомого ему мира — мира без людей.