Вначале набрал он книжек по домоводству, хотя представление о процессе имел, не раз наблюдая на каникулах у бабушки, как та хлопочет над плитой, выпекая ежедневный каравай. А затем привез на ручной тележке мешок муки и пакет дрожжей и принялся за дело. Хлеб, конечно, получался не заводской — ни по форме, а пек он в большой глубокой сковороде, ни по вкусу (то ли дрожжи не те, то ли рецепты), — но Андрею, начавшему забывать вкус свежего хлеба, он казался верхом хлебопекарного искусства. К тому же то был хлеб, выпеченный собственными руками, а всё приготовленное ими, как известно, в большинстве случаев кажется вкусней.
Правда, с непривычки это отнимало много времени. Особенно мучился он на первых порах с замешиванием теста — получалось оно то слишком густым, то, наоборот, жидким, — но потом наловчился, что называется набил руку. Когда же не было желания возиться или ждать, пока поднимется тесто, пек обычные лепешки — без дрожжей, на воде и соли. Ну или обедал с армейскими сухарями: как-то лазая по городу, попал он на продсклад воинской части, где и затарился ими в большом количестве. В герметичных бумажных мешках, без следов плесени, они хорошо сохранялись и по вкусу не отличались от засушенного заводского хлеба.
Основное блюдо в его меню, как и в меню Рыжего, составляли консервы — рыбные, мясные, овощные. То изобилие мясных деликатесов, которое он позволял себе в первые дни, продолжалось недолго. Неработающие холодильники и плюсовые температуры в сентябре-октябре сделали свое дело, и через неделю-другую во многие гастрономы было невозможно зайти из-за вони гниющего мяса. Поневоле пришлось переключаться на консервы, что, впрочем, не сильно расстроило его. Консервы ведь консервам рознь: черная и красная икра в банках, консервированные балыки, паштеты и салаты приятно разнообразили его стол, как и не боящиеся температур копчености.
Так что ел он неплохо, и даже начал поправляться. Затем, впрочем, остановился, дойдя, видимо, до своего, что называется, веса. До брюшка было далеко, но что поплотнел, Андрей заметил. Заметил с удивлением и то, как изменилось мироощущение от такого вроде бы внешнего, чисто физического обстоятельства, как собственный вес. Чрезмерно худой и неуверенно-нервный прежде, поправляясь, он ощущал, как становится спокойней и основательней не только в движениях и действиях, но и в мыслях и чувствах. Словно подтверждая старую как мир мысль о неразрывности внешнего и внутреннего, физического и душевного.
Готовил он (когда, конечно, готовил, а не ограничивался консервами) иногда в печи, иногда на мангале, что притащил как-то из кафе и поставил на летней веранде. А иногда из любви к походной романтике и к непередаваемой радости Рыжего, носившегося вокруг словно очумелый, разводил костер во дворе, особенно когда хотелось попить чая с дымком. Так что проблем с кухней не было. Не было проблем и с водой: и колодцев — полно, почти в каждом дворе, и до реки — недалеко.
Раз в неделю ходил в баню на соседней улочке. Хорошенько растопив, затарившись пивом и сухой рыбой, просиживал там иногда весь день, парясь и расслабляясь. А один раз и вовсе заснул на лавке, перебрав хмельного, и проснулся лишь на следующее утро, стуча зубами от холода в остывшей за ночь парилке.
После обеда он обычно отправлялся в город — иногда пополнить запасы, если что-то кончалось. Но чаще, если шел-таки по гастрономам, искал чего-нибудь редкого, ранее не пробованного, и иногда находил, несмотря на стандартный ассортимент.
Или же просто гулял, мотался по городу, лазая по музеям, галереям, антикварным лавкам. Вначале было непривычно видеть, что все эти произведения искусства, раритеты, редкости, столь ревниво и тщательно охраняемые прежде, теперь вполне доступны, но затем привык. Будь у него хоть какой-нибудь стимул, он мог бы собрать любую художественную коллекцию, но разве имелся теперь в этом хоть малейший смысл? Впрочем, несколько клинков из салона холодного оружия он всё-таки домой прихватил, — мальчишеская любовь к мечам и кинжалам, как выяснилось, никуда не делась.
Любил он побродить и по большим универмагам и торговым центрам. Хотя большинство вещей были уже бесполезны для него, тем не менее удавалось иногда найти что-нибудь интересное — какие-нибудь необычные часы, нож из хорошей стали, удобный фонарик.