История словно сделала круг и вернулась к каким-то допотопным, патриархальным временам ясности и простоты отношений, когда сказано было: вот тебе, Адам, — Ева, вот тебе, Ева, — Адам. И ничего добавить к этому, ничего убавить или оспорить было невозможно, — так было, есть, и так будет…
…Они отправились в путь недели две спустя. Андрею даже не пришлось убеждать Аню — она и сама, по ее словам, всегда мечтала посмотреть мир.
— Да и вдвоем, знаешь, — Аня чуть запнулась и смущенно улыбнулась, — мне никуда не страшно. Хоть на полюс.
Но на полюс он и не собирался, а узнав, что и в Москве, и в Питере Аня уже была, решил сразу рвануть в Европу, а в родные столицы заглянуть позже, против чего девушка не возражала.
— Ну, вроде всё, можем выезжать, — уложив вещи частью в багажник, частью в люльку, потеснив дремавшего там Рыжего, Андрей отряхнулся и весело кивнул Ане. — Может, еще кого-нибудь встретим. Я уж теперь и не зарекаюсь.
Аня внимательно, можно сказать, даже пристально посмотрела на него и опустила голову.
— А тебе еще кто-нибудь нужен? — спросила она тихо, не поднимая глаз, пальцы ее перебирали ремешок каски.
Андрей смутился.
— Да нет, это я просто сказал, — словно оправдываясь в чем-то, пробормотал он и чуть помялся. — Если честно, почему-то кажется, что… что, кроме нас, больше никого нет.
Аня быстро, с удивлением подняла голову.
— Тебе тоже? — и почему-то повеселела. — Правда?
Андрей рассмеялся и притянул ее к себе.
— Даже если есть еще кто-нибудь, зачем мне они? — он, улыбаясь, смотрел в ее тихие серьезные глаза и знал, что говорит правду. — Мне хватает.
Аня кивнула и прижалась к нему.
— Я верю.
Майское солнце поднималось всё выше, в небе — ни облачка, день обещал быть жарким. Андрей встряхнулся.
— Тогда выезжаем, — и деловито засуетился над мотоциклом. — Садись, я завожу. Каску только не забудь.
Заведя и усевшись сам, он еще раз оглянулся на Аню, — та села позади, крепко обхватив его руками, — и подмигнул.
— Ну что, прокатимся до Елисейских Полей? Держись крепче, я трогаю.
Проснувшийся в люльке Рыжий недовольно чихнул, с забора с шумом вспорхнула стая воробьев.
РАССКАЗЫ
«По ком не звонит колокол»
* * *
— Батальон, подъем!
И подхватили голоса сержантов:
— Первый взвод, подъем! Второй взвод, подъем! Третий взвод! На зарядку выходи!
Хлынул свет, заскрипели кровати, и всё вокруг задвигалось, засуетилось. Андрей Чулков спрыгнул со своего яруса и коротко охнул — бок всё еще болел и ныл, но здесь это никого не касалось.
— Чего копаешься? — подскочил сержант Лапшин, низенький конопатый крепыш, злой как хорек, и пнул его. — Марш на улицу! Резче!
Натягивая на ходу сапоги, Андрей поковылял к выходу. В глазах его стояли слезы, но на губах, как ни странно, застыла непонятная то ли улыбка, то ли гримаса — недобрая, кривая. Ведь решение он уже принял…
Утро было сырое, промозглое, с туманом, и солдаты лишь зябко поеживались, выстраиваясь взводами, колоннами по три: молодые, они же «духи», как обычно — спереди, «деды» — позади. Вставший позади Андрея Никифоров, почти двухметровый увалень, обычно спокойный, невозмутимый, негромко чертыхнулся.
— Блин, дембельнусь, хрен меня кто раньше десяти поднимет!
Кто-то из молодых с тихой завистью вздохнул — для Никифорова, ждавшего увольнения со дня на день, это не было чем-то далеким, фантастическим, в реальность которого веришь с трудом. Но на пожелавшего продолжить любимую тему — а что может для солдата любимей, чем помечтать о «гражданке»? — тут же зашикали: ротный! А Лапшин гаркнул:
— Рота, смирно!
Это был, действительно, он, капитан Пашков, командир второй роты, — высокий, худой, с вечно брезгливым выражением на лице и не сходившей с губ едкой усмешкой. Он вяло махнул.