Лосев вскочил и, испуганно озираясь, но не смея возразить, схватил вещмешок из-под посуды и принялся собирать магазины из бронежилетов, брошенных в углу кучей, — ротный разрешал снимать их вне поста.
— И пистолеты у этих забери, — Андрей устало кивнул на двух офицеров. — Живей только.
Куда теперь? Куда? Андрей криво улыбнулся. В Никуда? Он подошел к шкафу для еды, подцепил оттуда вещмешок с хлебом и, закинув его на плечо, повернулся к Лосеву.
— Собрал?
Лосев испуганно дернулся.
— Д-д-да, — и протянул вещмешок, — в-в-вот.
Андрей с некоторым презрением и жалостью оглянул его.
— Все? И пистолеты?
— Д-д-д-да, — он стал даже чуть заикаться.
Андрей сплюнул. Здоровый вроде, а толку никакого.
— Отнеси в машину и жди меня, — Андрей знал, что Лосев водит машину. — Только без фокусов.
Андрей подошел к аппарату связи и молча оборвал провода, а затем двумя ударами приклада разбил его вдребезги. Так-то оно лучше. Он усмехнулся и окинул всех вялым, безучастным взглядом. Что ему еще делать? Андрей покачал головой. Мавр сделал свое дело. Он вздохнул и пошел к выходу, но у входа остановился.
— Послушай, капитан, — Андрей смотрел на ротного, голос его был тихий, усталый, — давай договоримся: не мешайте мне, и я больше никого не трону и сейчас же уйду, можешь не бояться, и остальным тоже скажи. Я сразу говорю: я вам не дамся, слышишь, патронов у меня достаточно, терять нечего, в «зону» или дисбат я всё равно не пойду. Лучше не трогайте меня, вам же лучше будет.
Ротный молчал. Что он мог сказать? Андрей круто повернулся и вышел. В машине его ждал до смерти испуганный Лосев. Андрей махнул.
— Заводи!
Из караулки никто не вышел.
* * *
…Его накрыли только через неделю, на рассвете, недалеко от границы с Грузией.
«Урал», прострелив ему шины, он бросил уже на следующее утро. И тогда же отпустил Лосева, умолявшего об этом. А затем Андрей четыре дня упрямо пробирался на юг, сам не зная зачем, уже безо всякой цели, гонимый лишь желанием идти куда-нибудь пока есть силы. А когда он вышел к горам, ночью нарвался на пограничный наряд. При перестрелке на склоне горы он был ранен в левую ногу, но в темноте пограничники не рискнули искать его, и он отлежался в небольшой лощине, устланной сосновыми иглами, окруженной соснами. А на рассвете увидел, что уходить уже некуда, — склон был оцеплен, мелькали береты, милицейские фуражки, фигуры в камуфляже.
— Парень, слышишь, не дури! — увещивал его голос из динамика на милицейском «уазике». — Брось оружие, тебя никто не тронет. Зачем пальбу устраивать? Можно же ведь договориться…
Голос что-то еще вещал и вещал, но Андрей его не слушал, — он лежал на спине и смотрел в небо. Он вспоминал, как любил часами так лежать в детстве на траве и бездумно наблюдать, как скользят, как меняются в вышине облака, как стремительно носятся над дорогой ласточки, как парит в поднебесье степной коршун. Он знал, что ему никогда больше не увидеть того неба, знал, что недолго осталось любоваться и этим высоким ясным небом предгорий, — он ведь не дастся им, — но ему не было грустно или тоскливо — всё это уже давно сгорело в нем, не оставив даже пепла сожалений. Что ему жизнь, что смерть? Он был странным образом спокоен — ничто его сейчас не волновало, не тревожило, — он был готов ко всему. И когда услышал, как тихо отъезжает «уазик», он понял — начинается. Андрей вздохнул и осторожно перевернулся на живот, — нога болела не сильно (рана была несерьезной), но передвигаться на ней он не мог. Андрей подтянул поближе вещмешок с магазинами, — магазины были почти все полные, — а затем передернул затвор и усмехнулся. Ну, где они там? И устроился поудобней. Он чувствовал, как медленно и ровно бьется его сердце об устланную сосновыми иглами землю.
Солнце поднималось всё выше, ветер затих. По склону в нескольких местах покатились камешки.
«В увольнении»
…Всё, в общем-то, произошло случайно — в пустом вагоне, под перестук колес, а за окном проносились редкие в ночи огни.
Они возвращались из увольнения — сержант по прозвищу Муха, вальяжный увалень, совсем разъевшийся к концу службы, с нагловато-нахальным взглядом, и долговязый, нескладный новобранец из его взвода, прозванный за рост и угловатость Рашпилем, — оба срочники.
Честно говоря, они, вообще-то, должны были быть уже в части — увольнительную им дали до 21.00., но вначале они слегка засиделись «за стопкой чая» у тетки Рашпиля, к которой ездили ужинать, а потом Муху, слывшего прожженным бабником, потянуло, что называется, кого-нибудь «снять». Но «снять» не удалось, только время потеряли, и до военгородка пришлось добираться последней электричкой.