— Ну не плачь, красивая, — он наклонился к ней, одной рукой осторожно гладя коленку, а другой притягивая к себе. — Не плачь, всё хорошо будет, не бойся.
Он расстегивал блузку и целовал ее обветренные губы, соленые от слез и горькие от водки, ее горевшую от сухого, лихорадочного огня шею, и что-то ласково бормотал на ушко, хотя вряд ли та уже что-либо понимала, забираясь другой рукой всё выше. И только цыкнул словно примерзшему к месту и всё сильнее бледневшему Рашпилю: «Чего вылупился? Марш на шухер!» Тот так и сделал, пулей выскочив в тамбур с переходом в соседний вагон, а их был последний, боясь и одновременно желая взглянуть на происходящее в салоне. Через несколько минут его позвали.
— Давай теперь ты, — Муха застегнул ремень и удовлетворенно откинулся, широко зевнув, — «дедушка» разрешает.
Рашпиль посмотрел на тяжело и прерывисто дышавшую женщину, — та лежала на сиденье с закрытыми глазами, с бесстыдно задранной юбкой и расстегнутой блузкой, — и вновь побледнел.
— Я… я… — он стал чуть заикаться, — я… не знаю.
Муха удивленно вскинул брови.
— Чего не знаешь? — он сделал непристойное телодвижение и заржал. — Это не знаешь? Не смеши, пацан, начинай! Ты что, не мужик, что ли?
И подтолкнул робевшего Рашпиля к женщине.
— Мух, может, не надо? — жалобно протянул Рашпиль, озираясь по сторонам. — А вдруг… — он запнулся и покраснел, — вдруг она заявит на нас потом?
Лицо сержанта налилось багровой краской, и он рванул Рашпиля за ворот.
— Ты что, душара, самый умный, что ли? — он тяжело, со свистом задышал, а зрачки его сузились. — Чистеньким решил остаться? — и он притянул его к себе еще ближе, задышав тому в лицо. — Так вот, заруби себе на носу: у нас всё по любви, по согласию! Понял?
Он оттолкнул бледного как смерть Рашпиля и брезгливо стряхнул руки.
— И откуда вы такие беретесь, слизняки вонючие! Сам слюной чуть не истек, пока на нас пялился, а как до дела — штаны полные! — и заорал. — Руки к осмотру!
Он осмотрел ногти ничего не понявшего Рашпиля и, чуть успокоившись, кивнул на женщину, то ли вконец опьяневшую, то ли просто заснувшую.
— Вперед! С песнями! А то самого девственности лишу!
И, довольный шуткой, но всё еще красный от вспышки, он с нескрываемым презрением наблюдал, как неловко пытается пристроиться к женщине Рашпиль.
— Тю-ю, дурак! — и Муха сплюнул. — Будто на мину ложится, — и заорал, но теперь, скорее, весело, с каким-то даже азартом, а Муха отходил быстро. — Давай, пацан, пыхти, работай! Терпенье и труд всех баб …!
И сержант вставил крепкое словцо, но Рашпиль не дал повеселиться вволю. Красный как рак, он растерянно поднялся, придерживая спадающие штаны.
— Всё.
— Всё?! — и Муха расхохотался. — Да ты же начать еще толком не успел!
— А чего я? — бормотал смущенный Рашпиль, подтягивая штаны. — Я что, виноват, что ли?
— Ну ты, брат, даешь! — развеселился Муха и снисходительно, без злобы похлопал по плечу. — Ну да ладно, хоть донес, и то хорошо. По первой оно так бывает.
И пока тот застегивался, Муха занялся осмотром женщины, — осмотр его удовлетворил.
— Не-е, порядок, — он упал на сиденье. — Чистенько всё, даже чулки целые. Одень ее, Рашпиль, но осторожненько, чтобы всё как было, — и вальяжно развалился, рассеянно разглядывая свои ногти. — Тут главное аккуратность, чтоб ни царапинки, ни синячка нигде не было, — и, подняв глаза, усмехнулся. — Я в этих делах ведь ученый. У меня кореш сидит сейчас из-за того, что ногти стричь не любил.
— Как это? — Рашпиль, одевавший женщину, даже остановился.
— А так это, что баба может говорить что угодно, что ее хоть целый взвод хором имел, но пока и на ней, и на тебе всё чистенько будет, без ссадин и шишек, хрен она чего докажет. А кореш на этом и спалился, оттого что за когтями не следил. Я-то твои зачем бы проверял? — и Муха осклабился. — А то влетишь с тобой в историю какую-нибудь, — и щелкнул пальцами. — Учись, паря, пока учат.
Рашпиль вздохнул и продолжил возиться с застежкой на юбке, но когда попытался повернуть женщину, чтобы застегнуть лифчик, она слегка застонала, словно бы во сне, а затем начала вновь тихо, не открывая глаз, всхлипывать. Рашпиль поднял испуганный взгляд.
— Чего это она?
Муха пожал плечами.
— Хрен ее знает, — и поковырялся в зубах спичинкой. — Бывают бабы, что кончают когда, плачут с чего-то, но эта-то чего? — и усмехнулся. — Проснулась, что ли? Больная какая-то.