— Нет! — Мальчик упрямо помотал головой. — Я здесь маму ждать буду.
Отец хотел возразить, но, внимательно взглянув на Мальчика, почему-то решил не настаивать, а зайти попозже — всё равно сам спать захочет, да и время еще не самое позднее. Когда он вышел, Мальчик вновь уткнулся в стекло и тихо всхлипнул. Мамочка, где ты? Где?
В небе слегка прояснилось, и в разрывах облаков проглянули первые звезды, а за рекой всходила луна, еще тусклая, красноватая, мутная. К переправе прокатил, тарахтя и громыхая пустым прицепом, трактор, где-то неподалеку, за околицей, завыл бродячий пес, в доме напротив скрипнула дверь, кто-то загремел ведром и вышел на крыльцо. Мальчик не знал, сколько так просидел, впав в оцепенение, слушая, как стучат ветки по ставням, как хлопает на ветру в соседском дворе развешенное белье, наверно даже забыв, зачем он здесь и чего ждет. А потом появилась она, мама, — у палисадника, незаметно выступив из темноты в круг света, в своем лучшем светло-кремовом платье и серых туфлях, с распущенными и аккуратно расчесанными волосами. Лицо ее было непривычно серьезным, собранным, можно сказать даже настороженным, так что Мальчику в первый миг показалось, что это вовсе и не она, но когда увидел, как выскочил навстречу ей с радостным лаем Рекс, сомнения исчезли.
— Мама! Мама! — он кубарем слетел с подоконника и кинулся к дверям. — Там мама!
Отец поймал его уже в коридоре.
— Успокойся! — крепко, но бережно держал он брыкавшегося, всё пытавшегося вырваться Мальчика. — Успокойся, говорю тебе! Какая мама?! Что ты несешь?!
— Но там мама! Мама! Пусти! — плакал и рвался Мальчик. — Там мама пришла! Слышишь, там Рекс ей лает, пусти!
Рекс на улице и впрямь заливался, причем настолько знакомым лаем, что отец, прислушавшись, внезапно побледнел. И, уже не слушая воплей отчаянно сопротивлявшегося сына, но и не выпуская того, бросился в комнату — к окну, что выходило в палисадник.
А за окном была ночь, обычная осенняя ночь, — качающийся на ветру фонарь и пустынная, безлюдная улица, и лишь Рекс, словно очумев, рыскал вокруг палисадника, растерянно нюхая землю, призывно лая в темноту, неуверенно помахивая хвостом.
Отец отпустил Мальчика и расстегнул ворот — сердце в груди еще прыгало.
— Ну и где ты видишь маму, а? Где? Никого нет, тебе показалось, понимаешь? — и чуть помолчал. — Ты просто немного устал, Окунек. Такое иногда бывает, когда очень хочешь или ждешь кого-то.
— Но она была! Была! Я видел! — всхлипывая и шмыгая, упрямо бормотал Мальчик сквозь слезы. — Она была, даже вон Рекс ее видел.
Отец с непонятной горечью покачал головой.
— Этого не могло быть, Окунек, — и он криво усмехнулся. — Не могло потому, что не могло быть никогда. Мама наша сейчас далеко отсюда, очень далеко…
Застывший взор отца скользнул в темь за стеклом, в голосе послышалась тоска.
— Вы чего тут разгалделись на ночь глядя? — в комнату, одышливо сопя, протиснулась бабушка, недовольная и недоумевающая. — Чего кричите?
Отец обернулся.
— Да вот, — он вздохнул и кивнул на Мальчика, сразу насупившегося и примолкшего при виде бабушки, толстой хромой старухи, — говорит, маму сейчас у калитки видел, встречать побежал.
Бабка тихо охнула и испуганно закрестилась.
— Господи Иисусе, Господи Иисусе! Неужто не упокоилась? Упокой, Господи, душу невинную, рабу Божью… — и тут же осеклась под свирепым взглядом сына, пристыженно залепетав: — Ох! Ты, внучек, не слушай бабку старую, заговариваюсь уже, самой на покой пора.
Но Мальчик, всегда недолюбливавший бабку из-за ворчливого характера, и не слушал ее. Что ему бабушка, когда у него мама есть? Бабка же подковыляла поближе к отцу Мальчика и тяжело задышала-зашептала тому на ухо:
— Верно говорю, в церкву сходить надо, свечку покойнице поставить и батюшку попросить за упокой души почитать. Так моя еще бабка делала, когда дед, только что преставившийся, царствие им всем небесное, ходить к нам по ночам стал. Если до сороковин не упокоить душу такую, беда всем будет, проклятье на род ляжет. И душа сама до Суда Страшного маяться будет, покоя не ведая, спасенья лишится, верно тебе говорю, послушай старуху.
Но тот лишь раздраженно отмахнулся.