— Голову мне ерундой всякой забивать не надо, ладно? Устал он просто, спать, наверно, хочет, вот и примерещилось, с кем не бывает, а может, вообще заснул. Иди лучше спать, мы сейчас тоже пойдем, — и потянул Мальчика за руку. — Идем, Окунек, всё, хватит, а то еще и не такое увидишь. Я тебе уже постелил в твоей.
Но Мальчик — вновь в слезы, и согласился спать лишь после того, как, наскоро одевшись, вышел и обошел с отцом весь двор и улочку, убедившись, что мамы нигде поблизости нет.
…А посреди ночи он внезапно проснулся — от ощущения, что в комнате он не один. Он и был не один — у кровати стояла мама, стояла и молча смотрела на него.
— Мама! — только и выдохнул Мальчик и, вскочив с постели, бросился к ней, но мама приложила пальчик к его губам: не шуми! Пальцы ее были прохладны и пахли то ли травами, то ли лекарствами.
За окном уже встала луна, почти полная, яркая, серебристая, и тени ложились на пол детской резкими и четкими, лишь мамина тень выглядела странно расплывчатой, зыбкой, колышущейся. Мальчик поднял взгляд — мама тоже была немного другой: лицо бледное-бледное, даже, казалось, просвечивало изнутри, — или это луна так светила? — глаза тихие и серьезные, волосы — до плеч, а не собраны узлом на затылке, как обычно, и, самое главное, — не пахла она больше хлебом. Может, это не мама? Словно уловив внезапно возникший страх, мама провела рукой по его волосам и улыбнулась, как улыбалась ему всегда — ясно и ласково.
— Не бойся, Окунек, я это, я.
Мальчик порывисто прижался к ней. Мама, мамочка…
— Всё хорошо, Окунек, — успокаивающе гладила его мама, — всё хорошо, видишь, я вернулась…
— Где ты была? — шмыгнув, он заглянул ей в лицо и чуть обиженно поджал губы. — Я тебя так ждал! А ты всё не шла…
— Я знаю, что ждал, но… — она запнулась, — извини, я не могла раньше.
В голосе ее мелькнула непонятная тоска, а лицо поддернулось на миг болью, но, взглянув на сына, она встряхнулась.
— Ладно, Окунек, поговорить мы еще успеем. Давай одеваться, мы скоро выходим.
Мальчик, ничуть не удивившийся такому предложению — разве мама может делать что-то неправильно? — торопливо бросился к одежде.
— А куда? — прыгал он на одной ножке, натягивая штаны. — Гулять? Прямо сейчас? А папу возьмем?
Мама чуть помялась.
— Нет, Окунек, папа с нами не пойдет, — взяв Мальчика за плечи, она повернула к себе лицом, глаза ее смотрели испытующе-пристально и тревожно, голос стал тих и серьезен. — Слушай меня внимательно, мой мальчик. Мы уходим с тобой далеко, очень далеко, потому что мне здесь уже нельзя, а тебя одного я оставить не могу, ты не смог бы без меня, даже с папой, я знаю это. Но ты ничего не бойся, слышишь, ничего, даже если будет казаться страшно, это самое главное — не бояться, слышишь? Ведь я буду с тобой рядом. Ты веришь мне?
Готовый идти с мамой хоть на край света, Мальчик радостно закивал — какая разница, куда, если мама рядом? Мама облегченно вздохнула и потрепала его вихры.
— Тогда идем, — она взяла его за руку. — И помни самое главное: ничего не бойся! Ты же храбрый мальчик, я знаю, и я буду с тобой рядом всегда, чтобы ни случилось, я ведь обещала это.
Тихо заскрипели половицы, тихо стукнула щеколда на входной двери, и две фигурки, зыбкая колышущаяся фигурка женщины с маленьким мальчиком, никого не потревожив, даже Рекса, выскользнули из темного безмолвного дома в ясную лунную ночь, со двора и дальше, за околицу, к переправе. И лишь старый вяз в палисаднике прощально махал им вслед давно засохшими, почерневшими ветвями…