Проспала я, наверное, долго, и от пережитых треволнений долго не могла понять, где нахожусь: дома, в камере Дениса, в домике Юли, в своем домике, в Норке или вообще в каюте на «Монт Розе»? вспомнив о печальной судьбе «Монт Розы», вспомнила и все остальное. М-да. На сколько ж тысяч лет назад меня занесло? И ни у кого ведь не спросишь, какой сейчас год… Да и какая разница? В Евразии догосударственная структура общества сохранялась до четвертого тысячелетия до новой эры, в Африке и Америке — гораздо дольше. По словам Германа, наколдованный мирок может быть и вероятным прошлым или будущим. Короче, я не дома. Попаду ли я когда-нибудь домой? А что я там, по большому счету, забыла?
Но и тут не лучше. В смысле, сейчас, конечно, здесь обалдеть как хорошо, но когда эта их война кончится, и жизнь войдет в сове нормальное родоплеменное русло, мне опять станет скучно.
Ладно, когда станет скучно, тогда и буду думать, как искать портал, хоть какой-нибудь. И стану я этакой трансвременной странницей… Звучит глупо. Может, меня найдет Королева или ее прогрызающие дырки духи?
Тоя, увидев, что я проснулась, предложила мне половину лепешки и кружку воды. Я не отказалась. Она сказала, что на этот раз поднимется сама, и ушла наверх.
Не было ее долго, и я, не выдержав скучного общества спящей малышки, полезла следом, прихватив Маару.
Наверху я уложила ее в родную кроватку, а сама осторожно выглянула в окно. День. Обгоревшие остатки домов, под радостными лучами яркого солнца смотрящиеся нелепо. И никакого движения. Я стала рассматривать предметы нехитрого быта члена доисторического племени. Посуда глиняная и деревянная, металлического нет ничего, видимо, из металла тут изготавливают только оружие. Есть какие-то непонятные предметы из грубой кожи разных форм, есть тканная одежда, похоже, льняная или вроде того, а есть и что-то вязаное, кажется, крючком. Судя по всему, вполне даже удобно устраивались люди в период неразвитой экономики.
Пока я раздумывала о том, чего из современного мне мира больше всего не хватает, вернулась Тоя. Вид у нее был абсолютно удовлетворенный, и она не поспешила снова лезть в подполье. Оказалось, на опустевших улочках поселка она встретила других соплеменников: во-первых, таких же как она, лучников, защищавших вчера палисад и сумевших спрятаться после прорыва обороны, а, во-вторых, тех, кто пытался сбежать из атакованного поселка. Выяснилось, что у выхода из подземелья их уже ждал отряд преследователей, и от расправы удалось уйти только тем, кто, еще не выйдя на свет, догадался, что происходит, и успел спрятаться в пещерном лабиринте. Спаслась лишь десятая часть жителей поселка. Вся Тоина родня погибла. Вот так.
Тоя вновь схватила дочь и, как вчера, крепко прижала ее к себе, бормоча какие-то хвалы каким-то богам. «Ну и жизнь!» — подумала я и вышла на улицу. Наверное, где-то очень много раненых. С Маарой на руках вышла Тоя.
— Надо хоронить, — сказала она.
— Я с тобой, — попросила я.
Тоя ловко обернула вокруг себя широкую холстину, упаковала в нее ребенка и махнула рукой в сторону леса. Мы отправились напрямик.
VII
Шли мы долго, наверное, часа два, пробираясь заметными только Тое тропами, и вышли, наконец, почти к самому подножию большого холма, вершину которого венчал поселок. У большого грота несколько человек молча сортировали мертвых и раненых. Мертвых они уносили из леса в виднеющееся за редкими уже здесь ветвями поле, а раненых складывали шеренгой под деревьями. Их было не так уж и много. Живые за своим скорбным трудом пели: то кто-то один, то все вместе, слаженными голосами. Наверное, враги ушли уже далеко, раз люди не боялись так громко петь.
Тоя отправилась к мертвым, а я подошла к шеренге раненых, в числе которых были и дети. Их осматривали двое: мужчина и женщина средних лет, гораздо больше внимания уделяя взрослым. Тут все понятно, война не закончена, но у меня сжалось сердце, глядя на страдальчески сморщенное личико маленькой девочки. Поэтому я оставила местным знахарям преследование их общеполезных целей, а сама стала ощупывать девочку. Пока я искала рану, пока разглаживала и пропитывала целебным теплом распоротую на боку кожу, знахари не обращали на меня никакого внимания. Когда я перешла к следующему ребенку, раненому в голову, — тоже. Но его рана не была глубокой, и он быстро пришел в себя, как только я погладила его пропитанными теплом ладонями по голове. Он сел, и знахарь-мужчина замер, внимательно глядя на меня. Мне не хотелось, чтобы он заставлял меня заниматься взрослыми, и я объяснила: