Это было ржаное поле. А над полем, над колосьями ржи, гулял, конечно, Ветер - Ржаной ветер.
Посреди поля лежал большой камень. Сунс Фунс взобрался на камень и увидел, как по полю катятся ржаные волны. Ветер играл колосьями ржи - и качалось поле, плескалось и перекатывалось, как море, как прибой.
Два часа бегал Сунс Фунс по полю, охотился на Ржаной ветер и к вечеру совсем, бедняга, выбился из сил. Вывалив язык, побрёл он домой.
А навстречу - Янцис. Печальный, тихий.
- Что с тобой? - спросил Сунс.
- Влетело мне, - сказал Янцис и махнул рукой.
- Влетело? - удивился Фунс. - Это Ветер в тебя влетел?
- Какой там ветер! Мать мне дома целую бурю устроила!
- Бурю? Но буря - это сильный ветер. Значит, Ветер в тебя и влетел.
- Тьфу! - плюнул Янцис. - Чего ты пристал? Я тебе говорю: мне здорово влетело. Мать бурю устроила! Понял?
Сунс Фунс уселся на землю и стал чесать лапой за ухом.
"Буря и Ветер, - думал он. - Кабаны и Слоны. Одно влетает - другое вылетает. Что же делать? Как жить дальше?"
- Слушай, Янцис, - сказал Фунс. - Объясни мне, пожалуйста, где эта буря, которая в тебя влетела? Где она?
- В груди, друг, - сказал Янцис. - В душе.
- А выдохнуть её никак нельзя?
- И то верно, друг, - сказал Янцис. - Надо выдохнуть. - И он достал из кармана такую дуделку-сопелку.
Янцис дунул в дуделку - послышался первый тоскливый звук, - и дрогнуло сердце Сунса Фунса, подпрыгнуло куда-то вверх, а обратно не вернулось.
Янцис играл, и Сунс Фунс чувствовал, как проходит его злоба, а остаётся только тоска по ушедшему дню, по Ветру, который так красиво, как настоящий пёс, завывал в трубе, и главное - печаль по колбасе, которую он давно съел.
Сунс Фунс поднял голову и стал тихонько подвывать Янцису и его дуделке-сопелке.
Нынче и прежде, во все времена, воют собаки, когда трубит труба, играет могучий орган или простая гребёнка поёт сквозь папиросную бумагу о путях-дорогах Ветра в большом мире.
СКАЗКА О НАМОРДНИКЕ И НАПЁРСТКЕ
Встретились как-то раз Намордник с Напёрстком.
- Пойми, друг, - сказал Намордник, - очень хочется на чью-нибудь морду намордиться, но не видать ничего подходящего.
Надо сказать, что Намордник этот раньше носила собака, но сбросила его, потому что решила больше никогда в жизни не кусаться. И вот теперь Намордник гулял по городам и сёлам и, как уже говорилось, встретился с Напёрстком.
А Напёрсток с работы сбежал.
- Хватит! - говорил он. - Надоело! Невозможно всю жизнь толкать иголку. Лучше уж быть колокольчиком.
- Колокольчиком? - удивился Намордник. - Да ведь у тебя язычка нет.
- Язык можно достать.
Так они и бродили. Намордник морду искал. Напёрсток - язык.
Встретился им - Мусс. Ну, сладкий такой, вкусный, важный и надутый господин. А по-латышски, между прочим, Мусс так и называют - Надутень.
- Эй ты, Мусс-Надутень, - сказал Намордник, - говори прямо: у тебя морда есть?
- Что вы?! - напугался Мусс. - Морда? Откуда?
- Только не прикидывайся, - угрожающе сказал Намордник. - Кусаться небось умеешь?
- Не-ет, - ответил Мусс.
- И никогда никого не кусал? Только не врать!
- Нет, никогда никого! Если только меня перекислят, ревеня в меня переложат - чуть язычок покусываю.
- Ага, покусываешь. А сам врал, изворачивался. А ну подавай сюда свою морду!
И Намордник бросился вперёд. Но Мусс легко проскользнул через кожаные ремешки. У него ведь и вправду не было никакой морды. Так, какая-то расплывчатая физиономия.
Намордник хотел кинуться ещё разок, но тут объявилась Миска.
- Что вы делаете! - закричала она. - Как вам не стыдно! Ведь это самый нежный, самый сладкий, самый вздутый Надутень. Только взбитые сливки могут сравниться с ним. Иди сюда, милый. Иди ко мне, родной.
И Миска всосала в себя Мусс да ещё крышкой прикрыла.
- А если вам язык нужен, - сказала она, успокоившись, - вон корова на лугу, у неё спросите.
Корова щипала клевер. Это был второй клевер нынешнего лета. Первый клевер уже скосили, и вырос второй. Вот корова и щипала второй клевер, помахивая при этом языком.
- Добрый день, - сказал Напёрсток. - Извините, у вас есть язык?
- Да, у меня есть язык, - вздохнула Корова. - Добрый день.
- А не могли бы вы отдать мне свой язык?
- Не могу, - вздохнула Корова. - Мне тоже кушать надо.
- Слушай, бурёнка, - сказал Намордник. - Может, у тебя дома есть какой-нибудь запасной язык? Может, в сарае валяется? А? Поискала бы.
- Домой идти неохота, - вздохнула Корова, не переставая жевать.
- Сходите поищите, - просил Напёрсток.
- Ну, предположим, я пойду домой, - раздумывала Корова. - А кто вместо меня будет траву жевать?
- Я и пожую, - убеждал Напёрсток.
- Так у вас языка нет.
- Тогда Намордник пожуёт.
- Ну уж нет, - сказал Намордник. - Я без морды жевать отказываюсь.
- Тогда я никуда не пойду, - сказала Корова. - Если я не буду жевать клевер - не дам молока. Все кружки, чашки и кувшины останутся пустыми, а это опасно.
- Пускай тогда ведро жуёт траву, - сказал Напёрсток. - Вон ведро пустое валяется, пускай пожуёт немного.
Ведро, которое болталось неподалёку, было действительно пустым. Как ни странно, оно согласилось жевать клевер, и Корова пошла искать язык.
Скоро она вернулась и принесла, к удивлению, здоровенный язык.
- Нашла, - сказала она. - Это мой запасной язык, тимофеевочный. Я этим языком тимофеевку загребаю, травку такую. Во рту-то у меня сейчас - клеверный. А дома, в запасе, репейный остался.
- О боже! - сказал Напёрсток, увидев тимофеевочный язык. - Вот ужас-то! Куда мне такой язычище! Уж больно здоровый! Он в меня не влезет.
- Ах ты, - разозлилась Корова. - Ты что, ослеп, что ли? Ты что, не видел, какая я большая! Ты что, думал, что у меня язык как у туфельки? Куда мне теперь девать запасной язык? Домой нести?
И Корова в сердцах ухватила траву, которая набралась в ведро, сразу двумя языками. А Напёрсток с Намордником дальше побежали.
- Слыхал, что она сказала? - кричал Напёрсток. - У туфельки есть язык. Может, мне подойдёт?
- У туфельки и мордочка есть, узенькая такая.
Туфелька спешила на бал. Щётка только-только кончила наводить на неё блеск.