— А мы не хотим быть кошками, — наперебой пищали мышата, — мы высоты боимся, по деревьям лазить не можем. И где нам жить, не знаем. На деревьях если и есть норы, то в них белки сидят. А куницы с нами дерутся, говорят, мы на их территории охотиться хотим. А мы не хотим! Мы зерно и сыр любим!
Ёж, поменявшийся с бобром из-за мягкого меха, боялся воды и тоже был недоволен. Бобёр и подавно злился, потому что ежовыми иголками и маленькими зубками не спилить ни одного, даже тонкого деревца.
А деревца, которые были на самом деле луговой травой, стонали, что у них кружится голова на ветру и скучно — не с кем поговорить, как бывало раньше, когда они весело болтали с мотыльками и пчёлами.
Мотыльки жаловались, что не могут "летать с мотором". И не хотят работать на общий улей — их жизнь так коротка, надо успеть найти себе пару и станцевать брачный танец. И наряды полосатые все одинаковые, мотыльки не различали друг друга.
А пчёлы наоборот не смогли жить без дела, хотя и мечтали о такой свободе. Но теперь их на лёгких цветных крылышках сносило любым ветерком, а они упорно старались летать плотным роем. И не желали ночевать на улице, без крыши над головой.
Соловей, несмотря на роскошный павлиний наряд, по привычке сидел в кустах и хрипло ругался, путаясь в них раскрытым хвостом.
Павлин самозабвенно танцевал и пел соловьиным голосом, и никак не мог понять, почему, когда он красуется перед всеми, никто не смотрит на его серую фигурку с восторгом, как бывало прежде, когда он имел роскошное оперение.
Воронам совсем не понравилось сидеть в гнезде, вести хозяйство и слушать петушиное пение и похвальбу. А уж когда на них попыталась напасть лиса… Это было сплошное свинство.
А куры, налетавшись до одури, расселись на самых нижних ветках деревьев и время от времени по-вороньи орали, вздыхая о прежних степенных беседах с кумушками в своём дворе.
Крапива было радовалась удачному обмену с розами, но когда садовник подошёл к её зарослям с ножницами и принялся "воспитывать" бывшую крапиву, она задёргалась и отчаянно пожалела, что лишилась своей жгучей силы, новые шипы безопасность не гарантировали.
А розы, наоборот, тянулись к прохожим, и не могли понять, отчего их обходят десятой дорогой, а потом и вовсе решили скосить.
То же самое кричали и подорожники. Они, мол, не хотели, чтобы по ним все топтались, потому и поменялись с колючей ёлочкой, но пришли какие-то люди и стали сговариваться, что к новому году срубят эту хорошенькую ёлку и унесут домой.
А ёлка, избавившись от такой опасности, могла бы радоваться, но ей не нравилось, что подорожник, в который она превратилась, всё время непочтительно топчут и срывают.
— Ну, вас-то хоть с пользой срывают! — обижались одуванчики, ставшие ромашками. — Подорожник лечебный. А как бы вы посмотрели на то, что вас бы срывали букетами и вместо того, чтобы в вазу поставить, тарахтели постоянно: "Любит — не любит?" — и отрывали бы все лепестки. Ужас!
— А нам!? — кричали бывшие ромашки, ныне одуванчики. — У нас постоянно сдувают всю причёску и мы вынуждены лысеть раньше времени! Только что была пышная шевелюра и р-раз!
— Вот именно, вы-то хоть летать можете вместе с семенами, — кричали бывшие одуванчики. — А мы что же? Отдавайте наши головки обратно, забирайте свои, ромашковые!
— И пожалуйста, нам наши лепестки дороже!
Так все они спорили, а Дикий Кабан, Медведь и Черепаха, которые ни с кем не менялись, сидели и слушали. Снисходительно слушал шум на поляне и Старый Дуб.
Наконец, когда все вернули себе прежний облик и, кажется, были довольны этим, Старый Дуб сказал:
— Что же звери, оказалась своя шуба — самая лучшая?
— Да! — закричали все.
— Постарайтесь не забыть этот урок.
— Мы не забудем, — хором, как послушные ученики, отвечали звери и птицы, и даже цветы и травы шумели в общем хоре.
—То, что у вас есть, цените. Тому, чего нет, не завидуйте.
— Мы больше не будем!
— Вот то-то же. Будьте собой: кто зверем, кто птицей. А люди должны быть людьми.
Так вам от рождения дано. Каждому — своё.