Только молвил это Слава,
Как принцесса закричала:
— Нет, не правда, мой отец
Не такой как ты — глупец.
Если суд он совершает,
Всех умом своим сражает.
Как ты мне посмел солгать,
И царя оклеветать?
Ярослав ей поклонился,
Промолчал и удалился.
Лишь в дверях он ей сказал:
— Я язык твой развязал.
Но принцесса речь прервала,
Будто вовсе не кричала.
И когда слуга вошел,
Показала на топор.
Поглядел в глаза ей Слава
И промолвил: — ты молчала?
Мне венец не нужен твой,
Не затем я головой,
Рисковал, и шел на плаху.
Не за царством и девахой.
Все равно мне счастья нет,
Но зато я видел свет.
Что бы мне ни поручалось,
Все как в сказке получалось.
Счастье в жизни я узнал,
Хоть на эшафот попал.
На плахе
И лежит на плахе Слава,
Вот и кончилась забава.
Закрывает он глаза,
Но не просится слеза.
Вдруг предстал перед глазами
Старец с рыжими усами.
Старец с рыжей головой,
Одноглазый и хромой:
— Как теперь талант ты ценишь,
Может, выбор свой изменишь?
Ты с удачей породнись,
От таланта отрекись.
— Нет, — юнец ему ответил, —
Без таланта путь не светел.
Мне с талантом хорошо,
Хоть на плаху и пришел.
Разве лишь по воскресеньям,
Хоть бы капельку везенья.
Тут исчез из глаз старик
И раздался громкий крик:
— Стойте, стойте не рубите,
Ярославу жизнь спасите.
Он меня разговорил,
Он желанен мне и мил.
Дочь царева прибежала,
Палачей своих прогнала.
И варить велела пир,
Чтоб на весь крещенский мир.
Гости пили, поздравляли,
Громко «горько» им кричали.
Кто на этот пир попал
Не забудет карнавал.
Пушки в крепости палили,
Водку, мёд солдаты пили.
И купцы со всей земли,
Люд простой и короли.
Принцесса и садовник
Колдунья и Фея
В лесу на широкой и темной опушке
Стоит, покосившись, кривая избушка.
Живет в той избушке старушка седая,
А с ней черный кот «кот Баюн» проживает.
Он целыми днями дежурит на крыше,
Сидит, сторожит, будто спит тише мыши.
Он ночью на теплую печь залезает,
А старая ведьма по небу летает.
За ночь налетается и утомится,
К колодцу летит, чтоб водицы напиться.
Но воду не пьет, а посмотрит вокруг,
И в воду прозрачную плюхнется вдруг.
Опустится вниз, семь замков отопрет,
И тихо в сырую темницу войдет.
В колодце в темнице безвинно томится,
Страдает красы небывалой девица.
Когда-то она над землею летала,
И людям тепло своих рук отдавала.
К кому прикоснется в ночи или днем
Тому преисполнит вмиг сердце огнем.
Тот будет любить, веселиться, страдать,
И многое в жизни сумеет понять.
Узнает деревьев язык и цветов,
И солнца, и ветра, и звезд, и кустов.
Услышит смех дуба и стоны сосны.
Была она Фея любви и весны.
А злую старуху, что может летать,
Излишне мне кажется вам представлять.
Удалось колдунье Весну заманить,
Но Фею никак не удастся сломить.
Сидит в заточении сто первый век,
Но жива пока хоть один человек
Науку святую её не забыл.
И помнит язык трав, цветов и светил.
Но время проходит и трудно учить
Искусству с Луною в ночи говорить.
Прошло сто веков и один лишь рыбак,
Остался, который сквозь время и мрак,
Святое искусство сумел пронести,
И сердце его не остыло в пути.
Заплакала Фея, услышав шаги.
Не может поднять белоснежной руки.
Опущены веки, глаза потускнели.
Колдунья подходит к девичьей постели.
— Сегодня умрешь ты, — сказала жестоко, —
Рыбак твой на шлюпке, а море широко.
Он в шторм невидалый доселе попал.
И весла, и парус, и мачту сломал.
Вот шлюпка опять поднялась на волне.
Вот юноша твой на морской глубине.
Он умер. Теперь твое время почить.
Тебе без него и минуты не жить.
И радостно злые глаза заблестели.
Весна умирала на чистой постели.
И прятали веки последний испуг,
И замерло тело девичье, но вдруг.
Открылись прекрасные глазки девичьи.
В них снова сумела весна заискриться.
Здоровым румянцем девица зардела,
И, кажется, будто помолодела.
Рукой шевельнула, поправила платье.
Со смертного ложа сумела подняться.