Медведь поднял лапу.
Тогда сторож обороняясь выстрелил — и Михайло Иваныч повалился наземь.
Сторож любил строптивого медведя, да и все звери и птицы любили его, и на похоронах Михайлы Иваныча был весь зоологический сад.
МЕДВЕДИХА
ыглянуло осеннее солнце, и в лесу всех поманило хоть коготком, хоть крылышком зацепиться за уходящий теплый луч. И в последний раз перед зимовьем задумала и старая медведиха погулять.
Вышла темнобурая, смахнула с глаз паутину — паук завесил поутру вход в ее жилище — глянула она вокруг, залюбовалась.
Жарко в поредевших листьях горит рябина.
Тяжело переваливаясь, шла медведиха меж черных стволов. Шумел ветер, шелестя по земле листвой, старые деревья крякали. Без птиц было пустынно и грустно.
Медведиха, нагибаясь, шарила по смятой траве, искала ягод. Колючки больно драли ей лапу, ныла спина.
Как вдруг из-под ее ног выскочил заяц.
Она не была голодна, но по привычке замахнулась — а заяц уж скрылся в кустах.
Недоумевая, она глядела, то на свою косматую лапу, на желтые обломанные когти, то себе под ноги, откуда только что выскочил заяц. Не всегда и раньше бывала удача, промахнется, но никогда не чувствовала она такой досады и чего-то забеспокоилась.
Она глубоко вздохнула и почуяла совсем близко опасность.
Неуклюже ворочая головой, медведиха топталась на месте и думала, уж не лучше ли ей повернуть к себе в берлогу. Но одумалась. И пошла вперед, зорко смотря по сторонам, с тревогой прислушиваясь к стуку дятла. И сама не знала, чего она боится.
Забралась в самую гущу где потемнее и опустилась на землю. Громко сопя, она то ворочалась с боку на бок, то опять подымалась; подле нее стояла медвежья смерть. Медведиха ее не видела, но чувствовала каждой шерстинкой на своем мохнатом теле.
Вдруг ее глаза встретились с желтыми сверкающими глазами рыси: рысь глядела на нее в упор.
А разве кто смел в лесу подымать глаза на чернобурую?
Во весь рост, огромная, грозная, поднялась медведиха, оскалив зубы; в бешенстве бросилась она, расшвыривая и топча все на своем пути. Ее забавляли и поломанные ею ветки и разбросанные вокруг нее, вырванные с корнем кусты, и она радовалась вернувшейся силе.
От ее рева все смолкло в лесу.
Медведиха шла напрямик, не выбирая дороги.
Поредел лес. Рои черных мошек в лучах скупого заката вились слепящей заставой. Пошел мелкий кустарник. И забелело поле.
Медведиха остановилась: с ветром донесло к ней дразнящий запах поживы. Ее и без того вывороченные ноздри еще шире раздулись, в глазах забуравил голодный огонек.
Забирая вправо, пошла она ходче. И очутилась у обрыва, где лес спускался в ложбину.
Осторожно ступая, раздвигала она ветви.
И видит пастушка в широкополой шляпе, его голые сбитые коленки; вороны над полем; собака, задрав голову, с любопытством следит за их полетом; худые рыжие телки, целое стадо, нехотя щиплют обожженную солнцем траву.
Воздух прозрачен, грустно звенит колокольчик.
Смотрит медведиха на мухортого подтелка, который забрался от докучливых мух в кустарник, и уронив губатую голову, спит.
И уж не хочется медведихе броситься на добычу. И чувствует, как этот блеклый мир клонит ее ко сну.
Она шла задремывая; очнется, а в помутневшие глаза глядят черные стволы, голые ветки.
И потянуло медведиху к себе в берлогу.
Шатаясь, нетвердо шла она. Острее шипа судорога вонзалась ей в ногу. Беспомощно озираясь, медведиха все чаще останавливалась. Все ждала чего-то, а силы покидали ее.
Как вдруг увидала, что идет не той дорогой, тяжело охая повернула назад, обошла какое-то ей незнакомое, заросшее до самой глуби желтыми цветами болотце, и вышла в поле.
Чувыркали сверчки, свистел дупель.
Медведиха ничего не слыхала, она была далеко в своих мечтаниях: теплый летний день, только что убрали хлеб, и она, молодая, здоровая, по этой самой дороге идет с детьми.
Медведиха остановилась, и тихо урча, позвала медвежат.
Но никто влажным носом не ткнул ее в брюхо, жадные губы не впились в сухие отвислые соски.
Медведиха была одна. В сгущающихся сумерках поле было непомерно велико и казалось враждебным. В красных зарницах играло вечернее небо. Черной громадой упирался в небо лес.
Спотыкаясь, бежала к нему медведиха.
Ошалелый носился по лесу ветер.
Растрепанные березы гнулись к земле. Сосны подымали чередом вверх свои колючие лапы. Тополя совсем по весеннему, под порывом ветра, мелко дрожали голыми сучьями, будто все еще блистая серебром своих нарядных листьев. Тощая осина начинала трястись, и не в силах была остановиться. И только дуб, задумчиво уставившись в небо, чуть качал поредевшей макушкой. А у его ног билась, плача, поломанная сухая бузина.