Он поник головою и скончался. Тут же, на глазах наших, он рассыпался прахом, как и его товарищи. Мы собрали прах в ящичек и похоронили его на берегу; после этого я нанял рабочих и привел в порядок поврежденный корабль. Мне удалось выменять мой товар с большим барышом; нанял я матросов, щедро одарил друга своего Мулея и поплыл обратно на родину. Я немного свернул с дороги, объехал несколько островов и стран, всюду выставлял на рынок свой товар и пророк благословил мои труды. Я вернулся на родину вдвое богаче, чем наградил меня умирающий капитан. Сограждане страшно дивились моему богатству, и решили, что я, по меньшей мере, наткнулся на алмазную долину знаменитого мореплавателя Синбада. Я не стал разуверять их и с тех пор вошло в обычай в нашей местности, чтоб молодые люди не позднее восемнадцати лет пускались в свет искать счастья. Я же живу себе мирно и каждые пять лет направляюсь в Мекку благодарить Аллаха за свое спасете и помолиться за упокой души грешного капитана и его товарищей.
На следующий день караван беспрепятственно продолжал путь, а когда снова остановились для отдыха, Селим, незнакомец, сказал Мулею, младшему из купцов: «Вы хотя и младший, но зато запас веселости у вас большой. Наверное у вас найдется рассказать что-нибудь забавное. Скорее выкладывайте, освежите нас после дневного зноя!» — «Пожалуй, нашлось бы что-нибудь подходящее», — отвечал Мулей, — «но юности приличествует скромность и потому отдадим предпочтете старшим товарищам. Зулейко, всегда такой мрачный и сосредоточенный, пусть расскажет нам, что так сильно жизнь его омрачило? Может быть, нам удастся смягчить его тоску. Мы от всей души готовы помочь собрату, будь он даже другой веры». Тот, к кому обращались эти слова, был человек среднего возраста, мужественный и красивый, но, действительно, мрачного вида. Хотя он был не мусульманин, спутники любили его; он сумел своим благородством заслужить их уважение и доверие. У него не было одной руки и товарищи именно этим объясняли его тяжелое настроение духа.
На приветливое обращение Мулея Зулейко отвечал: «Я искренне почтен вашим доверием. Особой заботы у меня нет, по крайней мере, нет такой, которую вы, при всем желании, могли бы устранить. Но так как Мулей упрекает меня в мрачности, я вам расскажу кое-что и вы поймете, почему я мрачнее, чем многие другие. Вы видите, у меня нет левой руки. Она отсутствует не от рождения: я лишился ее в те ужасные дни моей жизни. Прав ли я или неправ, что с тех пор, может быть, стал печальнее, чем подобает в моем положении, сами судите, когда выслушаете повесть об отрубленной руке».
Отрубленная рука
Родился я в Константинополе; отец мой служил драгоманом (переводчиком) при Высокой Порте и одновременно вел довольно прибыльную торговлю благовонными эссенциями и шелковыми тканями. Он дал мне хорошее образование, при чем частью сам занимался со мною, частью поручил мое воспитание одному священнику. Сначала он предполагал передать мне лавочку, но потом, когда мои способности превзошли его ожидания, он, по совету одного друга, решил сделать из меня врача. Врач, видите ли, если он хоть немного больше знает наших обычных базарных крикунов, легко может составить себе состояние в Константинополе. К нам в дом заходило много франков и один из них уговорил моего отца отпустить меня с ним в Париж, где, как он говорил, такому искусству обучаются даром и много лучше, чем в других местах. Он вызвался также даром провезти меня. Отец мой сам много путешествовал и охотно отпустил меня. Я был очень доволен видеть чужие края и не мог дождаться минуты, когда мы выедем. Наконец, франк покончил со своими делами и велел мне готовиться к отъезду. Накануне отец повел меня в свою спальню. Там я увидел на столе богатую одежду и разное оружие. Но что особенно меня пленило, это большая кучка золота. Мне еще такой не приходилось видеть.