— Таунтаун шебсеголовый, — вслух охарактеризовал себя сержант, а затем, неимоверным усилием выкинув из головы все посторонние мысли, сосредоточился на обдумывании плана побега. Но всё равно, нет-нет, да всплывал в памяти клона образ доверчиво прижавшейся к нему Эйнджелы.
Жизнь Эйнджелы Лорэй последние два дня крутилась исключительно вокруг посещений лейтенанта Нэйва. Время между посещениями занимали мысли о предстоящей встрече и составление подходящего сценария для неё. Наблюдателям, которые могли следить за её поведением через скрытые камеры, она демонстрировала подавленное состояние, сменявшееся периодами беспокойства, беспричинного страха и тихими истериками человека, пережившего серьёзную эмоциональную травму. Она достаточно насмотрелась на подобное, чтобы безупречно изобразить каждую деталь. Вся её жизнь за последние десять лет была оттачиванием искусства обмана и чередой смены масок.
Наконец раздался деликатный и старомодный стук в дверь — Грэм старался не пугать её лишний раз и предпочитал стук резкому зуммеру местного интеркомма. Строго говоря, он мог просто входить в любой момент, однако считал необходимым предупреждать о своём появлении. Хороший человек, жаль, что всё так сложилось.
— Войдите.
Это была ещё одна маленькая традиция, сложившаяся за эти дни. Нэйв поддерживал иллюзию, что камера была её личной территорией, убежищем, в которое она вольна не пустить нежеланного гостя.
Эйнджела всегда позволяла ему войти.
Дверь открылась, явив пред её взором лейтенанта Нэйва, изо всех сил старавшегося изобразить исключительно деловой интерес. Карман его кителя слегка оттопыривался, скрывая очередной пакетик со сладостями, или другую мелкую контрабанду, припасённую для неё.
— Есть новости о Свитари?
Ещё один обязательный ритуал — начать разговор даже не с приветствия, а с новостей. Это позволяло поддерживать иллюзию целесообразности встречи и уменьшить неловкость, которую испытывал Грэм, каждый раз ища повод для визита.
— Нет, мэм, — так же, как и в прошлый раз, отрицательно ответил лейтенант, выуживая из кармана банку леденцов.
Глядя на это подношение, эмпатка подумала, что у военных в невысоких чинах что в Республике, что в КНС есть ещё одна общая черта — явно маленькая зарплата. Лейтенант между тем смущённо помялся и уселся на единственный стул в помещении, достав деку и старательно изображая деловитость. За его спиной в непривычно-низком дверном окошке мелькнула сморщенная морда госсама-караульного, затем прошипел уплотнитель, задраивая дверь, и в камере стало тихо.
— Я сниму китель? — поинтересовался лейтенант, вызвав ещё одну улыбку Эйнджелы: несмотря на жару, с которой с трудом справлялась система климат-контроля, Нэйв даже воротник не расстёгивал, не спросив разрешения.
— Конечно.
Эйнджела улыбалась следователю робко, неуверенно, жадно ловя каждое изменение его чувств. Все эти два дня она тщательно и кропотливо усиливала его привязанность к себе, неторопливо идя веками проторенной дорожкой от жалости до притяжения. И, судя по тому, что она ощущала в его душе, сегодня можно было переходить к следующему этапу.
— Хотите чая?
Хочет или нет, он не откажется, Лорэй это знала. Привычное дело, способ занять руки и заполнить паузы в разговоре — всё это успокаивало лейтенанта, безуспешно убеждающего себя, что он приходит к ней три-четыре раза в день только для того, чтобы узнать, не вспомнила ли она чего-то нового о своих похитителях и их планах. Она всегда старалась придумать какую-нибудь незначительную деталь, дававшую ему повод зайти ещё.