Тяжело быть тираном и царём-батюшкой — одновременно. Его бы пожалеть, молоко выдавать за экстремальные условия работы, а на него нож точат. Спрашивается: Если так тяжело быть тираном, то почему же очередь, из желающих на эту должность, не уменьшается? Так и лезут, так и прут по трупам — нету от них никакого спасения, то дворцовый переворот устроят, то цареубийство учудят, а то вообще революцию смастырят. Ну прямо, как малые дети. И что самое паскудное во всём этом безумии, — Все, кандидаты на тиранию, действуют демократическим путём: от имени народа, во благо народа и естественно для всего народа, который после всех этих перетрубаций, возможно и оставят в живых (чтобы он всласть пожал плоды, революционной перестройки общества) на благо нового тирана.
Так или примерно так, думал старший министр, решая задачу — по устранению тирана соседнего, пока ещё братского государства.
Придя к выводу, что надо сначала жить, а потом философствовать, он решил со своим тираном разобраться попозже. Не мог он простить тому, вечного страха за свою жизнь и жизнь своих детей. Тем более, что уже и время кончалось отпущенное на агитацию соседнего народа, пора было уже и получать сигнал от иуд-запроданцев. Пора то пора, да что-то сигнала не было. «Промедление — смерти подобно», всплыло у него в голове. «Надо действовать самому», одевая шапку-невидимку, решил старший министр. Тут и сапоги скороходы пригодились. Всё не пешком, до соседнего царства шлёпать.
— Надоело! Замордовали! С утра физзарядка, после обеда разрядка, а вечером вместо того, чтобы пойти в кабак, после барщины, залить сливу, иди в храм на богослужение слушать проповеди — о здоровом образе жизни. Надоело! Сколько можно терпеть издевательства сатрапов! Даёшь свободную продажу водки и табака. Даёшь свободную любовь с падшими женщинами. Все на площадь. Даёшь народный сход. Долой самодержавие! Долой тиранию! — выкрикнув последнюю фразу старший министр, а это был он переодетый крестьянином-замухрышкой, увидев бегущих к нему стрельцов, бросил на землю несколько золотых и пока бравые вояки их поднимали, одел на голову шапку-невидимку, и мгновенно растворился в шумевшей толпе.
— Ну, так где плоды вашей разрушительной, агитационной деятельности, — грозно спросил, нахмурив брови, с трудом пробравшийся на конспиративную явку, старший министр. — Где деньги выделенные на подрывную работу? Потрачены на путан и водку!? Помножу на ноль, уроды!
— Помилуй батюшка. Сделали всё, что могли. Не сдаются аспиды. Водку пьют, деньги берут, а сдаваться не хотят. Помоги нам кормилец, выпроси у нашего царя-батюшки, ты меч-кладенец. Одень, свою шапку-невидимку, проберись во дворец, да отсеки ты башку ихнему ироду, узурпатору. А там уж и мы на подмогу придём, если не подсобишь нам, то ничего у нас не получится. Подсоби кормилец. Не оставь без помощи, бухнувшись в ноги министру, взвыли иуды-запроданцы.
Замутивший эту бучу, поднявший ветер перемен, старший министр сидел, молча, задумавшись, что-то прокручивая в своей голове. «А что если всё с умом прокрутить, то может, что-то и получиться, надо рискнуть», принял он своё решение.
— Быть по сему! Будьте готовы к завтрашнему вечеру, — решительно сказал он выходя из убогой комнаты, служащей явкой заговорщикам.
3
Легко дать обещание и сказать, что всё будет хорошо. Попробуйте уговорить тирана расстаться, пусть даже и на время, с мечом-кладенцом — это всё равно, что убедить президента, поделиться атомным чемоданчиком, в здравом уме и трезвой памяти, на это никто не согласится.
«Стоп, а ведь — это идея, устроить пир, напоить царя-батюшку, да уговорить его временно отдать своё оружие», обрадовано подумал министр и прихватив на будущий пир с десяток молодых шлюх, отправился в своё царство-государство.