Через несколько часов часов в комнате у Петровича был накрыт праздничный новогодний стол.
ПОСЛЕСЛОВИЕ
Кто бы таки мог подумать, что честный труд, тоже иногда может приносить свои плоды.
ДЯТЕЛ
Я неуважительно отношусь к тем критикам, лучше сказать критиканам, которые считают, что им всё дозволено. Отсылаешь таким свою работу, в ответ приходит сплошное хамство и оскорбление. Когда им отвечаешь тем же, у них хватает нахальства обижаться. По моему глубокому убеждению, прежде чем судить или критиковать чьё-то творчество, надо самому критику быть маститым авторитетным автором, таким какими были мои запорожские учителя Петро Ребро и Мыкола Лиходед.
СЦЕНАРИЙ КОРОТКОМЕТРАЖНОГО ФИЛЬМА. РАБОЧЕЕ НАЗВАНИЕ «ДЯТЕЛ»
Время близится к обеду. В окно льётся летний солнечный свет. Камера проезжает по кругу и остановившись возле окна, охватывая широкоугольным объективом рабочий кабинет врача психотерапевта, который сидит за своим столом и что-то пишет в еженедельнике.
Врача зовут Лейба Борисович Шмац и хотя в его кабинете работает кондиционер, в кабинете жарко. С горбатого породистого восточного носа врача иногда на стол падают капли пота, заставляя врача сердито их смахивать.
Неожиданно раздаётся громкий стук в дверь. Вздрогнув от такой бесцеремонности Лейба Борисович меняется в лице и багровея от ярости рычит глухим голосом:
— Да входите же, нелёгкая вас здесь носит, поработать не даёте!
Входная дверь раскрывается и в кабинет бочком протискивается мыршавенький сорокалетний субъект с мокрым ртом и бегаюшими глазками. Субъект является племянником и постоянным пациентом Лейбы Борисовича и в миру отзывается на фамилию Какашкин. В своей литературной среде ввиду неблагозвучности своей фамилии он взял псевдоним «Моцарт и Сальери». Так бывает, чем ничтожнее личность, тем больше она к себе хочет привлечь внимания. Для этого годятся все методы, а присвоенные громкие имена для псевдонима, тем более. Какашкин снимает свой картуз и подобострастно кланяясь спрашивает:
— Разрешите войти Лейба Борисович?
— Да уже вошёл «какашка». Что ты хотел? — не предлагая тому садиться спрашивает врач.
— Я не какашка, — делая вид, что не обиделся говорит критик — я Какашкин.
— От этого суть вешей не меняется, — бурчит врач, исподлобья внимательно рассматривая своего постоянного пациента.
— В том-то и дело, что меняется, я за этим и пришёл, — сопит критик и вытерев свой мокрый рот спрашивает. — Может мне фамилию Лейба Борисович сменить? Как Вы считаете?
Лейба Борисович более внимательно посмотрел на критика и зашёлся в гомерическом хохоте и отсмеявшись сказал:
— А что давай, на «какашку» и поменяй. Будешь «Моцарт и Сальери Какашкинский». Тогда тебя уж точно зауважает вся пишушая братия. А сейчас они небось и в грош не ставят твои критиканствуюшие потуги? А кто-то обешает наверное и конделяброй поколотить при встрече… Или уже поколотили? — рассмотрев на лице пациента запудренный фингал спрашивает врач. — Ты там осторожнее будь «какашка», могут ведь и инвалидом сделать — время сейчас такое лихое, а я не хирург, оперировать и складывать кости не обучен.
— Нет они меня не встретят, я им в интернете гажу со своей странички пишу на них гнусные опусы, а так в миру я добрый, хоть к ране прикладывай, — ухмыляется критик.
— А тебе не кажется Аркашка-какашка, что это подлость к своим собратьям по цеху? Ты сам-то пробовал что-нибудь сочинить?
— Сочинять я как-то попробовал — не моё, да и зачем когда полным-полно дураков-графоманов, на которых можно кататься, разнося в пух и прах их творчество. Я как санитар леса волк; сильный автор выживет после меня, а слабому — туда и дорога.
— М-да забавный ты субъект.
— Не хуже прочих — каждый выживает как может. Так что с фамилией, как мне поступить?
— Меняй, но тогда уж сразу на Белинского.
— На Белинского, — задумался критик, — а кто это, небось еврей какой?
— Не боись не еврей. Один русский, знаменитый был критик.
— Нууу если русский… А что, это мысль, — задумчиво говорит Какашкин и расплатившись с врачом выходит из кабинета.
Камера задумчиво смотрит ему в след. За кадром слышен голос: «Идьёт», — но к кому это относиться неизвестно.
КОНЕЦ ФИЛЬМА
ИДУТ ФИНАЛЬНЫЕ ТИТРЫ
ПРИКЛЮЧЕНИЯ ХОЛМСА, СПУСТЯ ДВЕСТИ ЛЕТ, ПО ОДЕССЕ
ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ
И да простит меня многоуважаемый мной сэр Артур Конан Дойль за мои пародии…
Но не могу сэр удержаться, само пишется…