Занавески с оборками позади нас пахли стиральным порошком и кондиционером Downy. Дырка на подлокотнике моего сиденья была аккуратно заштопана. Каждая поверхность сияла.
Книжные полки и столешницы были заставлены фотографиями в рамках и грубоватыми поделками. Глиняная птица, раскрашенная в кричащие цвета. Керамическая тарелка с отпечатком крошечной ладошки и именем «Реджи», выведенным дугой внизу. Шкатулка из палочек от мороженого. Десятки дешевых кубков. Наплечники и шлемы, навечно заключенные в позолоченный пластик. Бросок в прыжке. Замах на фастбол.
Я изучила снимки, стоявшие ближе всего ко мне. Рождественские утра. Дни рождения. Спортивные команды. Каждое воспоминание сохранено в рамке из дешевого магазина.
Слайделл взял декоративную подушку, поднял брови и положил её обратно между нами. «Бог есть Любовь», вышито синим и зеленым. Рукоделие Мелбы?
Печаль, которую я чувствовала всё утро, усилилась при мысли о шестерых детях, потерявших мать. Об обреченном младенце Тамелы.
Подушка. Фотографии. Школьные и командные памятные вещицы. Если не считать портрета чернокожего Иисуса, висящего над аркой, я могла бы сидеть в доме своего детства в Беверли, на южной стороне Чикаго. Беверли — это тенистые деревья, школьные распродажи выпечки и утренние газеты на крыльце. Наше крошечное кирпичное бунгало было моими Зелеными Мезонинами, моей Пондерозой, моим звездолетом «Энтерпрайз» до семи лет. Пока отчаяние из-за смерти новорожденного сына не погнало мою мать обратно в её любимую Каролину, увлекая мужа и дочерей в кильватере её скорби.
Я любила тот дом, чувствовала себя в нем любимой и защищенной. Я ощущала, как те же чувства пропитывают и это место.
Слайделл достал платок и вытер лицо.
— Надеюсь, старику досталась спальня с кондиционером, — процедил он уголком рта. — С шестью детьми, полагаю, ему повезло, если вообще досталась спальня.
Я проигнорировала его.
Жара усиливала запахи в крошечном доме. Лук. Растительное масло. Полироль для дерева. И то, чем мыли линолеум.
Кто его мыл? — гадала я. — Тамела? Женева? Сам Бэнкс?
Я рассматривала черного Иисуса. Та же роба, тот же терновый венец, те же открытые ладони. Только прическа «афро» и оттенок кожи отличались от того образа, что висел над кроватью моей матери.
Слайделл громко вздохнул, подцепил пальцем воротник и оттянул его от шеи.
Я смотрела на линолеум. Рисунок под гальку, серый с белым.
Как кости и пепел из дровяной печи.
Что я скажу?
В этот момент открылась дверь. Госпел-группа запела «Going On in the Name of the Lord». Шорох мягких подошв по линолеуму.
Гидеон Бэнкс выглядел меньше, чем я помнила, — одни кости да жилы. Это было как-то неправильно. Наоборот. В своем собственном пространстве он должен был казаться больше. Король королевства. Paterfamilias, глава семейства. Подвела ли меня память? Или его иссушил возраст? Или тревога?
Бэнкс замешкался в проеме арки, его веки дрогнули за толстыми линзами очков. Затем он выпрямился, подошел к креслу и опустился в него, вцепившись узловатыми руками в подлокотники.
Слайделл подался вперед. Я опередила его.
— Спасибо, что приняли нас, мистер Бэнкс.
Бэнкс кивнул. На нем были домашние тапочки Hush Puppies, серые рабочие брюки и оранжевая рубашка для боулинга. Его руки походили на ветки, торчащие из рукавов.
— У вас очень уютный дом.
— Спасибо.
— Вы давно здесь живете?
— В ноябре будет сорок семь лет.
— Я не могла не заметить ваши фотографии. — Я указала на коллекцию снимков. — У вас прекрасная семья.
— Сейчас здесь только Женева и я. Женева — моя вторая старшая. Она помогает мне. Тамела — младшая. Она уехала пару месяцев назад.
Краем глаза я заметила, как Женева встала в проеме арки.
— Думаю, вы знаете, почему мы здесь, мистер Бэнкс. — Я мучительно искала способ начать.
— Да, мэм, знаю. Вы ищете Тамелу.
Слайделл прочистил горло звуком, означающим «давай ближе к делу».
— Мне очень жаль сообщать вам это, мистер Бэнкс, но материал, изъятый из печи в гостиной Тамелы...
— Это не дом Тамелы, — перебил Бэнкс.
— Недвижимость арендовал некто Дэррил Тайри, — сказал Слайделл. — Согласно свидетелям, ваша дочь жила с мистером Тайри около четырех месяцев.
Глаза Бэнкса не отрывались от моего лица. Глаза, полные боли.
— Это не дом Тамелы, — повторил Бэнкс. Его тон не был сердитым или спорным, скорее тоном человека, желающего внести ясность в протокол.
Рубашка липла к спине, дешевая обивка колола предплечья. Я глубоко вздохнула и начала снова.