Несколько мгновений она смеялась в полный голос, так что кое-кто из прогуливающихся поблизости принялся озираться, ища причину столь бурного веселья. Вскоре, однако, Фенелла взяла себя в руки, хотя и продолжала широко улыбаться.
Монк испытал чувство неловкости. Ему бы не хотелось прослыть скабрезником.
— Вы не находите, мистер Монк, что все благочестивые женщины ужасно утомительны? — Глаза ее широко раскрылись. — Ответьте мне честно.
— В вашей семье много благочестивых женщин, миссис Сандеман? — Голос Монка прозвучал куда холоднее, чем ему хотелось бы, но Фенелла этого, кажется, не заметила.
— От них просто некуда деться! — воскликнула она. — Так и прыгают, как блохи на еже! Во-первых, моя матушка, упокой Господь ее душу. Во вторых — невестка, Боже меня упаси, ведь я живу у нее дома. Вы не представляете, как трудно там вести личную жизнь! Благочестивые женщины считают своим долгом совать свой нос в чужие дела. Ну еще бы! Полагаю, чужие дела куда интереснее, чем их собственные! — И Фенелла снова расхохоталась.
Монк вдруг заподозрил, что она, похоже, и впрямь считает его привлекательным мужчиной, и почему-то эта мысль не доставила ему удовольствия.
— А Араминта, бедняжка, еще хуже, — продолжала Фенелла, грациозно вышагивая по дорожке и поигрывая хлыстом. Лошадь послушно следовала за ней, чудом не наступая хозяйке на пятки. — Наверное, с Майлзом иначе нельзя! Я уже говорила, что человек он никчемный, не так ли? Тави — другое дело. — Фенелла взглянула вдаль, где вдоль улицы медленно двигалась кавалькада всадников. — Она пила, вы знаете? — Фенелла покосилась на Монка и вновь отвернулась. — Все это дикая чушь — насчет слабого здоровья и вечной головной боли! Она всегда была либо пьяна, либо с похмелья. А вино брала с кухни. — Миссис Сандеман повела плечами. — Осмелюсь предположить, что ее снабжал вином кто-то из слуг. Слуги любили ее за щедрость. Я бы сказала — они этим пользовались. Дай слуге волю, и он тут же забудет о том, кто он такой, и поведет себя просто непозволительно.
Она круто повернулась и уставилась на Монка во все глаза.
— О Боже правый! Какой ужас! Вы полагаете, что так оно все и было? — Ее маленькая ручка в перчатке метнулась к губам. — Она повела себя запанибрата с одним из слуг! И он неправильно ее понял… Или, Боже упаси, правильно! — выдохнула еле слышно Фенелла. — А потом она прогнала его прочь, и он в припадке страсти убил ее! О, как все это страшно! Какой скандал! — Она сглотнула. — Ха-ха-ха! Бэзил этого не перенесет. Могу себе представить, что скажут его друзья!
Монка покоробило не от самой этой мысли, а от того возбуждения, в которое пришла Фенелла. Он с трудом подавил в себе чувство брезгливости и желание отступить от нее хотя бы на шаг.
— Вы думаете, все произошло именно так, мэм?
Фенелла, однако, не услышала в его голосе ничего такого, что заставило бы ее немного умерить свой пыл.
— О, вполне возможно, — продолжила она и, мысленно дорисовав картину преступления, снова двинулась прогулочным шагом. — Я даже знаю, кто это мог быть. Персиваль, один из лакеев. Приятный мужчина, но ведь все лакеи такие, вы не находите? — Она оглянулась на Монка. — Ах да, какие у вас могут быть лакеи — при вашей-то работе! — Миссис Сандеман засмеялась, слегка ссутулив плечи. — Персиваль смазлив, но он слишком умен, чтобы быть хорошим слугой. Он заносчив. И у него удивительно жесткий рот. Человек с таким ртом способен на все.
Она содрогнулась, выгнув спину так, словно кто-то ласково погладил ее вдоль позвоночника. Монку пришло в голову, что она, должно быть, сама позволяла лишнее молодому лакею. Однако, взглянув на ее ухоженное неестественного цвета лицо, он счел эту мысль отталкивающей. Сейчас, при свете дня, стало окончательно ясно, что Фенелле уже ближе к шестидесяти, нежели к пятидесяти годам, в то время как Персивалю — не больше тридцати.
— А что еще, кроме ваших наблюдений за лицом Персиваля, может подтвердить эту мысль, миссис Сандеман? — спросил он.
— О… Вы сердитесь? — Она перевела на него прозрачные глаза. — Я оскорбила ваши чувства? Послушайте, а может, вы тоже благочестивы, инспектор?
Был ли он благочестив? Вот уж о чем, признаться, Монк не задумывался ни разу. Но вкусы свои и пристрастия он успел изучить неплохо: нежные чувствительные женские лица, как у Имогены Лэттерли, всегда ему нравились; волевые и умные, как у ее невестки Эстер, также привлекали, хотя подчас Эстер была просто невыносима; но расчетливые и готовые к предательству женщины типа Фенеллы Сандеман обычно внушали ему чувство отвращения. Правда, в памяти Монка не возникло ни намека на прошлые связи. Или он просто был человеком с рыбьей кровью, эгоистом, не способным даже влюбиться?