Дрожь прошла по спине, так взбудоражился от этих мыслей. Разгорячился, что озноба не почувствовал, когда окно на балконе открывал, чтобы покурить. Бросив сигареты на столик, уселся в кресло и некоторое время сидел, не шевелясь – отпуская напряжение и скопившуюся усталость. Потом вытянул из пачки сигарету, щелкнул зажигалкой и прикурил, глубоко и крепко затянувшись.
Только здравый смысл и понимание, что Лизе тоже надо выспаться, остановили от того, чтобы снова к ней рвануть. Но мысль эта шальная о совместном проживании, до недавнего времени невероятная, скользнула звонко по острию сознания и спокойно легла на душу, не вызвав никакого внутреннего сопротивления. Это всё упростит, и вообще будет здорово – кончится беготня и нервотрепка. Молох вон женился и спокоен как удав. Живет со своей цыпой, она его дома ждет, в неглиже встречает, и всё у них ровненько да гладко.
Медленно Максим втягивал в себя дым, смотрел на рубиновый кончик сигареты и думал: может, не захочет Лизка с ним жить… Учеба у нее, дела всякие, сразу же заявила, что свободные у них отношения. Он не спорил, ничего не доказывал. Пусть сколько хочет распинается – только не видать ей никакой свободы. Не умел он любить наполовину. Свободные отношения – это как секс без бабы или кофе без кофеина. Хуйня какая-то, только с проститутками возможная: заплатил, поимел – и свободна. А к Лизке теперь любой, кто полезет, кровавыми слезами умоется, и пусть лучше не злит она его своими рассуждениями. Это когда-то давно не было для него ничего ценнее человеческой жизни, а сейчас любому пулю в голову мог пустить, не поморщившись. Угрызениями совести не мучаясь.
В той, другой своей жизни он был правильным человеком, вел порядочный образ жизни, не имея дел ни с криминалом, ни с проститутками. Служил он Родине, в спецподразделении, выполнял задачи под грифом «совершенно секретно», и всё у него был хорошо. А потом вдруг получилось, что Родине он стал не нужен, оказался опасен, ибо очень много знал и видел. Решили высшие чины, крысы эти кабинетные, с дороги его убрать. И жену его на всякий случай, а то вдруг он нечаянно о чем-то секретном проболтался, или сама она догадалась. Сопутствующая, так сказать, жертва. Кто ж их считает, когда речь идет о государственной безопасности. И плевать было всем, что орденов у него как конь наскакал, на заслуги его насрать и подвиги. В один миг стал он никому не нужен, в полсекунды отдали приказ о ликвидации. Убить только его не так просто оказалось, опыт не пропьешь. Тем более скрываться – его, считай, профессия. Ушел, точно ящерица в песок, только его и видели. И цель у него с тех пор всего одна была – отомстить. Только для хорошей мести нужны деньги, связи, новое лицо и новая личность. Так к Горскому и попал. Похер было, что делать и как долг отрабатывать. Каждый новый день был как последний, наворотил достаточно, потому что жить дальше не собирался. Незачем.
Как пострелял крыс этих кабинетных, решил, что вышло его время. Водки хапнул, пистолет к виску – нажал на курок. Вот она, свобода... Душа, кажется, вверх взмыла. Привет, родная…
Хуй-то там, он еще здесь. Осечка.
У него. Осечка!
Любое практически оружие разобрать и собрать мог с закрытыми глазами, и пистолет уже стал давно продолжением его руки, а тут, блять, осечка.
Второй раз смалодушничал. Второй раз не хватило смелости на курок нажать и пришлось ему дальше жить эту гребаную жизнь со всеми своими грехами.
Так и жил, всё реже вспоминая прежние потери и открывая для себя новые законы бытия, очень суровые и очень людские. Смирился, очерствел, закаменел. Влачил бессмысленное, пустое существование, пока Лизка не появилась. Вспыхнула на его пути. Зажглась звездой на его беспросветном небосклоне.
Сложно было примириться со своими пылкими к ней чувствами. Сложно, невозможно, но и отрицать бесполезно. По-другому Лизку любил. Не так, как жену. В прошлой жизни всё спокойнее было. Со своими проблемами и радостями. Ссорились, бывало. Как без этого? Но то была тихая, умиротворенная любовь. Наверное, потому что думал: всё у них в жизни впереди, всё еще будет.
А с Лизкой всё бурлило, ни вздохнуть не успевал, ни что-то осмыслить. И не тормознешь уже – без нее хоть зверем вой.
Потому что любил он Лизку как в последний раз.
Потому что точно знал: после нее уже ничего не будет. Ни любви, ни жизни ему после Лизки не видать. Если он ее потеряет, если хоть волос с ее светлой головы упадет, пиздец ему наступит. Уже окончательный.
Не думал, взаимны ли его чувства, вообще не рассуждал о такой глупости. Чего тут думать, всё равно ее никому не отдаст. Любовь, конечно, чувство благородное, но отягощенное одним безнравственным обстоятельством: все влюбленные – страшные эгоисты.