Ублюдок этот зашевелился, пытался что-то мычать, глядя на Лизу мутными глазами. Затем привстал, помогая себе одной рукой.
– Или отпустить его, Лизок? Что скажешь? – посмотрел на нее Скиф.
Отчим замычал энергичнее, что-то зашепелявил и пополз в ее сторону, тут же получив ногой под дых.
Лиза сделала шаг назад и судорожно вздохнула, чувствуя, как в груди всё сжалось от напряжения и возложенной на нее ответственности.
Губы у нее дрогнули, в висках застучало, но она покачала головой и тихо сказала:
– Нет. Пусть на своей шкуре прочувствует, что такое бессилие и унижение. Пусть получит за всё, что делал… Он педофил и насильник, и должен за это ответить.
***
– Твоя-то как в воду глядела, когда сказала, что ты сдох, – посмеялся Скиф, вытаскивая отчима из багажника. – Вот сегодня и подохнешь. Говорил же я тебе, Чистюля, что ямка эта нам еще пригодится. Хоть одно доброе дело опарыши сделали.
– Я в этом и не сомневался, ты просто так никогда ничего не говоришь, – подтвердил Керлеп. – Шикарные апартаменты, я считаю. Слишком просторные даже для одного-то пассажира.
– Не говори. Я б и мамашку эту убогую вместе с ним закопал, да как-то западло с бабами связываться.
Отчим, почувствовав под ногами твердую почву, дернулся в попытке убежать, но тут же получил от Чистюли монтировкой по колену, завопил от боли и рухнул, подломившись.
– Только хотел спросить, зачем тебе монтировка, – посмеялся Скиф.
– За этим, – проворчал Илья. – Не хватало еще среди ночи по лесу за ним бегать.
– Согласен. У меня сегодня тоже нет настроения в салочки играть.
– Только не надо его руками, Макс. Кровь, поранишься… Мало ли… Может, он заразный.
– И снова я с тобой согласен, друг мой, – кивнул Виноградов, снял пальто, вручил его Чистюле и забрал монтировку. – Чё притих, мудохер? Или ты только с девочками смелый? Хорошо, что сам пришел, а то у меня всё руки до тебя не доходили. Столько время мне сэкономил. А то пришлось бы тебя искать, по городу за тобой гоняться… – злорадно усмехнулся Скиф и первым же ударом раздробил насильнику второе колено.
Ублюдок даже взвыть не успел –отключился от болевого шока.
– Не, бля, мы так не договаривались, –разочарованно сказал Виноградов и шагнул к машине.
Керлеп подал ему бутылку с водой, достал сигареты и закурил. Вмешиваться не собирался. Чтобы угробить этого выродка, Максу ничья помощь не требовалась.
– Ты давай не отключайся, папаня. Мы только начали. Ты ж у нас любитель острых ощущений, вот сегодня на себе всё прочувствуешь, – пообещал Скиф и плеснул ему в лицо водой. – За все ее слезы рыдать у меня будешь кровавыми слезами. За каждую слезинку, за каждую минуту, которую она страдала, будешь от боли сраться. Умолять будешь, чтоб я тебя кончил.
Дождавшись, когда мужчина придет в себя, Виноградов снова ударил его, теперь по ребрам. Отчим взвыл от невыносимой боли, но тут же оборвался на самой высокой ноте, получив новый удар. Потом еще. Огненные вспышки сотрясали его тело. Мозг взрывался от боли. Голос хрип от бесконечных воплей.
– Я тебя живьем закопаю. Будешь землю жрать, дышать ею, давиться… Поймешь, каково это, когда свободного вдоха сделать невозможно. Что такое заживо умереть, почувствуешь… – обещал Макс, один за одним нанося новые удары.
Тихая ярость клубилась в венах, темная, прорывающаяся дрожью пальцев.
Больно было за Лизку. С тех самых пор, как она всё в подробностях рассказала, физически эту боль чувствовал, ломило в груди и хотелось от этой ломоты избавиться. Заглушить, вырвать из себя. Перестать это чувствовать.
Он мог этого выродка с одного удара убить даже без монтировки. Гортань голыми руками выдрать или шею свернуть, да слишком легкая была бы смерть за загубленную Лизкину жизнь. Потому мучил его расчетливо. Издевался, стараясь не доводить до потери сознания, и с каждым ударом становилось легче. Скиф словно освобождался от невидимых пут, сковывающих тело и душу, а когда решил, что хватит с этого выродка, задышал так жадно, как будто до этого дышать ему не давали.
Отчим, ощутив заминку в череде ударов, предпринял бесполезную попытку к бегству. Задергался, заметался, отползая в сторону. Макс не препятствовал, видя, что ползет он ровнехонько в сторону своей могилки.
Когда тот свалился в яму, Чистюля забросил туда букетик, достал из машины лопату и стал засыпать яму землей.
– Давай я сам, – сказал Скиф.
– Не, я тоже хочу поучаствовать. Всю дорогу мечтал прикопать его с этим букетиком…
– Эстет ты, Чистюля, – мрачно усмехнулся Скиф.
– Ага, люблю, чтобы всё красиво было…