В гуще сражающихся он мельком заметил Гипсикратию. С копьем наперевес она промчалась среди сирийских войск. Антиох ударил на римскую ставку. Захваченный врасплох, полураздетый Лукулл выскочил из шатра. Он на ходу застегивал латы на своем дородном теле. Гипсикратия метнула в него копье, но промахнулась. Выхватив меч, направила коня к римскому полководцу, но легионеры быстро перегруппировались и сомкнули каре вокруг своего вождя. В Гипсикратию полетел град дротиков. Антиох, дико крича, кинулся на выручку. Сирийцы лавиной устремились за своим царем. В брешь римской цепи ворвался отряд Люция.
— Перебежчиков не щадить! — закричал Лукулл. Дородность и одышка не мешали быстроте и точности его движений. Одним ударом он разрубал жертву от плеча до пояса и продвигался вперед.
Перед ним выросла щетина копий. Однако мысль захватить Гипсикратию опьянила римского вождя. Владея таким залогом, он продиктует Мнтридату любые условия. Она тут, рядом — но в это время юный Антиох изогнулся и метнул копье. Лукулл очень ловко подхватил его на щит и снова взмахнул мечом. Нападавшие на него сирийцы попятились. Это минутное замешательство дало перевес римлянам.
Статный трибун в алом сагуме[37] вступил с Гипсикратией в поединок. Царица, метнув копье, обняла шею своего коня. Верный скакун вынес ее из боя. Трибун не преследовал. Это было бы слишком рискованно, а жизнь римского патриция драгоценна. Он стегнул коня и отъехал в безопасное место.
В дело вступили триарии. Как всегда, им предоставлялось последнее слово на поле битвы. Оттеснив и частью смяв отряд Люция, отборнейшие воины римского резерва замкнули кольцо вокруг сирийцев.
Стоя недвижно, закованные с ног до головы в железо, триарии равномерно и метко кидали копья. Вблизи они казались совершенно неуязвимыми.
Антиох и горстка бывших гелиотов еще сражались. Их прикрывала баррикада из павших тел.
На невысоком холме показался статный трибун в алом сагуме.
— Достать! — крикнул он, указывая на сирийцев.
Антиох узнал Эмилия Мунда, любовника своей матери, и метнул в него дротик. Триарии, вздевая трупы на копья, быстро разбрасывали прикрытие. Мунд что-то снова крикнул. В воздухе взвилась петля и захлестнула Антиоха. Вмиг через трупы его потащили к трибуну.
— Щенок моей потаскухи! Я так и знал. — Мунд сам сорвал с пленника доспехи и ударил его плетью. — Будь ты проклят! Мало ты крови испортил мне в Антиохии.
Удары сыпались один за другим. Сквозь тонкое полотно хитона выступили кровавые полосы. Но мальчик молчал. Наконец трибун пнул пленника ногой в лицо и, зло усмехаясь, распорядился:
— Подберите! И еще проучите палками, но только не до смерти, а то пропадет мой выкуп.
Между тем персидская конница схватилась с триариями. Римские всадники пытались прикрыть свою пехоту, но были вмиг опрокинуты. Пригнувшись к седлу, Митридат жадно следил за боем.
— Лучше нет персидской конницы, но и скифы не уступят! Ах, Антиох, славный, храбрый царевич Антиох! — Он гикнул, увлекая за собой кочевников. Скифы и арабы ударили на римлян сбоку…
* * *Сорок пять дней длилась осада лагеря понтийцев. Македонскую фалангу римляне опрокинули в первые же дни. Ветераны Армелая, обезоруженные, бросались на вражьи пики. В плен не сдался ни один. Драконы гор иберы, смяв римскую легкую пехоту, ушли в пустыню — недалеко: их догнала конница Лукулла и перебила поодиночке. Еще более печальная участь постигла арабов. Римляне вырывали им языки и, отрубив по локоть руки, выгоняли в пустыню. Царю Персиды Лукулл предложил почетный мир, но Артаксеркс, рассмеявшись, приказал наградить золотом отважных послов и повел остатки своей конницы на свежие римские силы.
«Это безумие!» — с ужасом подумал Филипп, видя, как всадники с дикими воплями несутся на железные квадраты римских когорт.
Он метался по полю. Гибнет все: слава, миродержавие Понтийского царства, воинская честь, но он еще жив, его не берут римские стрелы — почему? Почему ему не суждено погибнуть как воину?
Италийские перебежчики, не отступив ни на шаг, полегли вокруг своих орлов. Между трупов, собирая сухой бурьян и обломку копий, бродила высокая седая женщина. Она окликнула Филиппа:
— Помоги мне.
Филипп вскрикнул от изумления и горести. Перед ним была Фаустина. Она безмолвно указала на труп, прикрытый плащом, и принялась разводить костер. Филипп помог ей возложить тело Люция на погребальное пламя.