Стояла глубокая осень. Налетал свежий бриз. С площадки за домом виднелось осеннее море: в ветер — зеленое, с барашками; светло-голубое — в ясные дни. Филипп часами лежал под неярким солнцем без движений, без всяких желаний — один, теперь он совсем один!
В память Аридема ему захотелось перечесть платоновское описание «Атлантиды», сказочно прекрасной страны, где люди жили по законам добра, разума и высокой справедливости.
В столичной библиотеке царила прохлада. У входа, на низеньких табуретках, с досками на коленях и тушью у ног, сидели переписчики. Они размножали рукописи. В глубине книгохранилища мудрецы вполголоса беседовали со своими учениками. Невысокие консоли отделяли один раздел от другого. Их украшали бюсты мыслителей и героев. Александр и Аристотель, Сократ и Демокрит, Перикл и Ксенофонт — все нашли равный почет в памяти потомков.
Филипп попросил у служителя творения Платона. Тот ответил, что в книгохранилище есть лишь один экземпляр его книги. Если благородный воин хочет, для него в ближайшие дни могут сделать копию. У переписчиков теперь мало работы. После войны никто не интересуется мудрецами и поэтами.
Филипп подошел к переписчикам.
— Люций? Отец! — Он не поверил своим глазам.
Люций Аттий Лабиен, на корточках, с отточенной тростинкой, с тушью и доской, смиренно сидел у входа в библиотеку.
Лицо его просияло.
— Ты не забыл меня? Я видел: ты проходил… Мне показалось, что ты гнушаешься родством с бедным переписчиком.
— Отец! Я не узнал тебя. Ты здесь, а она…
— Она знает. — Люций на мгновение сдвинул брови, на, лице мелькнула былая надменность, но он тут же прогнал ее и снова улыбнулся. — Не жалей меня. Если твой друг не создает прекрасного, то хотя бы воспроизводит его. Каждый раз, когда такой же, как ты, пытливый юноша вопрошает меня об источниках знаний, я счастлив. — Он оглянулся и прибавил шепотом: — Много бедных мальчиков идет сюда, но не имеют средств заказать книги. Я переписываю им бесплатно. Тише! Это запрещено. Я могу лишиться места. Если хочешь побеседовать, приходи ко мне. Я живу в предместье кожевников, в доме вдовы Мелано.
II
Узнав, что этер Армелая возвратился из плена, Митридат пожелал увидеть его. Принял сухо.
— Где твои воины?
Филипп начал объяснять: он вместе с Аристоником Третьим попал в плен.
— Называй его — Аридем, — перебил Митридат, — от этого он не станет хуже. Рассказывай все…
Филипп обстоятельно доложил о последних битвах Аридема и его гибели.
— Он был велик душой! Если ты не врешь, что он любил тебя, можешь гордиться такой дружбой. Он мне напомнил Армелая. Всю жизнь — сорок лет — мы дружили с ним. Ругались, ссорились и все равно знали: для нас нет никого ближе… Женщина изменит. Сыновья ждут наследства. Армелай ничего не ждал. Он был мне верен. Ступай! Нет, подожди! — Митридат подошел вплотную к Филиппу. — Ты не жалеешь, что отказался от наследства?
— Нет, государь.
— Я обещал Армелаю не забывать тебя, — Митридат на минуту задумался. — Я не забыл. Завтра примешь начальство над отрядом дворцовой стражи. Будешь охранять вход во дворец.
«Охранять вход во дворец, — усмехнулся про себя Филипп, — а жить на что?» Кто-кто, а он знал: выдаваемой в конце каждой луны награды едва хватало на хлеб и вино. А начальник дворцовой стражи должен сверкать драгоценностями, иметь красивую любовницу, квадригу[24] хороших коней, блистать на ристалище и в цирке.
Как-то, придя домой, он небрежно сообщил Каллисту, что на днях купил великолепных парфянских скакунов.
— Дело хорошее, — равнодушно промычал Каллист.
— Но за них надо платить! — удивился Филипп его недогадливости.
— Плати, — тем же тоном буркнул Каллист.
— Но у меня нет денег.
Отчим мрачно усмехнулся:
— Проси у матери…
Тамор встретила сына горькими причитаниями: Каллист изменил ей — со скотницей, с толстой, рослой эфиопкой! Ей! За один взгляд которой… «Вот почему он так мрачно усмехался, скотина!»
— Мама, — Филипп обнял Тамор, — брось его.
— Не могу, — всхлипывала она.
— Не верю! Ты достойна лучшего! Тебя любил сам Митридат!
— У Митридата теперь молодая любовница, — живо возразила Тамор. — Скоро я не буду нужна даже Каллисту. О боги! Как идет время. Тебе уже восемнадцать.
Филипп хотел напомнить, что ему уже двадцать четыре, но Тамор не вынесла бы такой поправки. Он поцеловал ее руку и сказал о цели своего прихода.