— Я не могу с тобой согласиться, — перебил его Адриан. — Если бы ты побывал в Риме, то увидел бы, что там живет все то, что Греция создала самого прекрасного: ваши статуи, ваши картины, ваши девушки, наконец, — засмеялся он, — все это украшает наши дома.
Эксандр мельком взглянул на него и обратился к Люцию:
— Не думаешь ли ты, что развитие жизни, — я говорю о внутреннем и внешнем росте культуры, — заключается в вечном противоположении идей, сталкивающихся и порождающих новые истины. Ведь, если бы наступило постоянное равновесие, мысль должна была бы исчезнуть совсем так же, как неподвижность мира вызвала бы прекращение жизни.
Но Адриан перебил его:
— Где ты достаешь этих прекрасных раков? Я даже не, знал, что здесь можно получить таких крупных и с таким нежным вкусом. Но, кажется, я слишком много их съел.
Он взял калике с разбавленным водою вином и сделал несколько больших громких глотков.
Люций попросил разрешения встать из-за стола. Ему надо ехать... Он будет рад видеть Эксандра у себя, и сам надеется еще не раз побывать у него и посмотреть библиотеку.
Жрец проводил претора и вернулся к Адриану, начинавшему дремать на удобном и мягком ложе. Он разговаривал лениво и рассеянно оглядывал комнату, как будто размышляя над чем-то.
Эксандр начал говорить о городских финансах.
— Херсонес ищет возможности сделать заем. Скоро этот вопрос будет поставлен на народном собрании. Деньги нужны для обороны, и Совет решил дать очень высокие проценты за эту ссуду.
Адриан молчал, задумчиво рассматривая изображенного на каликсе Геракла, сидящего с прялкою в руках у ног Омфалы.
— Не мог ли бы ты подумать об этом деле? — продолжал Эксандр, начиная волноваться. — Тот, кто даст Херсонесу эту ссуду, ничем не рискуя, получит громадную прибыль.
— Хорошо, я подумаю. Но ты напрасно считаешь, что тут нет никакого риска. Ведь у вас запутаны не только финансовые дела.
Адриан быстро и пристально оглядел жреца, тяжело повернулся и, спустив с ложа толстые затекшие ноги, усмехнулся саркастически.
— А заем ведь вам нужен золотом, не платоновской железной монетой?
Потом он стал любезней и, как будто желая загладить свою резкость, сказал:
— У нас еще найдутся возможности поговорить об этом. Я заеду к тебе, как только у меня будет свободное время. Надеюсь, что увижу и твою прекрасную дочь. Передай ей привет от скромного путника, отдыхавшего в твоем доме.
Он поблагодарил Эксандра за гостеприимство и приказал подать лектику.
Провожая его до дверей, жрец спросил:
— Ты ничего не слыхал о бунте среди рабов Люция? Мне говорил об этом архонт.
Адриан пренебрежительно поморщился.
— Да, да. Несколько невольников подготовили побег и убили сторожа. Бежали, кажется, двое или трое, но их всех поймали и казнили после пытки. Были еще какие-то участники преступления. Люций всех их наказал примерно. Но это уже старая история... У меня этого не случилось бы. Мои рабы не осмелятся даже подумать о таких вещах.
XI
В своей новой тюрьме Орик оставался недолго. Через несколько дней его с четырьмя другими рабами отправили в принадлежавшую жрецу пригородную ферму и здесь назначили молоть пшеницу.
Посредине небольшого полутемного сарая, заставленного ларями, помещался огромный жернов; другой, меньших размеров, лежал сверху. Налегая грудью на шест, прикрепленный к этому массивному камню, раб должен был все время ходить по кругу, вращая жернов.
Работа была тяжелая, бесконечно однообразная. Камни скрипели; тонкая мучная пыль поднималась над ними, наполняла воздух и, постепенно оседая, покрывала волосы, лицо, плечи, одежду.
Во избежание побега, Орика приковывали к жернову цепью, и он сидел около него даже в короткие часы отдыха, когда ему приносили миску каши и воду, иногда немного разбавленную вином. На ночь его переводили в общее помещение, где спало еще несколько рабов, а с раннего утра он снова возвращался и начинал работу.
Способность к сопротивление совсем заглохла в нем. Он не думал ни о свободе, ни о рабстве и все делал автоматически. Иногда какие-то воспоминания в нем возникали; тогда он начинал волноваться, становился беспокойным, глаза наливались кровью, и он вдруг приходил в неистовство. В один из таких припадков он своротил жернов, сломал приделанный к нему шест и, не сумев оборвать цепь, сделал попытку задушить себя.
Но такие вспышки делались все реже. Наконец, он стал нести свою работу изо дня в день, погруженный в мертвое, тупое равнодушие. Постоянно двигаясь по кругу, он равномерно переставлял ноги, напирая на шест руками и грудью, напрягаясь, как лошадь, везущая тяжелую кладь. Он всегда смотрел перед собой, почти не мигая, не меняя выражения лица даже тогда, когда начинал кашлять. А это бывало с ним особенно часто по ночам и к вечеру, когда он очень уставал.