Но иногда случалось, что кто-нибудь из собравшихся спрашивал Орика:
— Ты кто?
— Скиф.
— Вот — ты варвар и раб, а мы все-таки свободные люди. Мы граждане Херсонеса. У тебя нет отечества, а мы не изменим нашему городу.
— Тогда не жалуйтесь, — говорил Орик, — голодайте спокойно. Ваше отечество выгоняет вас из домов, лишает хлеба, сажает в тюрьмы, — признавайте это правильным. Вы называете себя гражданами, но вы хуже рабов.
Случалось, что после этого начиналась ссора. Друзья Орика вмешивались в нее; дело чаше всего обходилось без драки, но собравшиеся начинали чувствовать недоверие друг к другу, угрюмо молчали и постепенно расходились.
Орик думал: «Они эллины, а я — скиф. Они считают себя свободными, а меня рабом. Конечно, мы — враги; я не должен забывать этого. Но все-таки они готовы восстать. Без их помощи обойтись нельзя. А после нам придется воевать с ними, потому что они по-прежнему будут считать нас рабами, а себя свободными».
И, разговаривая в предместье, он никогда не рассказывал о том, что многие рабы тоже думают о свободе, что между ними есть немало людей, готовых за нее бороться, и что они уже давно заключили союз между собою.
V
Адриан проснулся поздно. С трудом открыл запухшие глаза и некоторое время лежал неподвижно, прислушиваясь к тяжелым и неровным ударам сердца. Это у него бывало всякий раз после попойки. Но за последнее время он, кроме того, еще чувствовал неприятную тупую боль в груди и свинцовую тяжесть в голове. Мысли шли туго и вяло.
Адриан позвал раба и приказал открыть занавес, — он не любил темных кубикулов, распространенных у римлян, так как часто подолгу лежал в постели, прежде чем принять ванну. Ему было неприятно шевелиться, и он чувствовал острое неоформленное раздражение, вызванное противным вкусом во рту, яркостью падавшего в комнату света, воспоминанием о вчерашнем разговоре с Люцием.
Он опять приказал задернуть занавес и стал думать, следует ли выпить немного трифолинского или лучше принять какое-нибудь лекарство. Боли в груди показались ему возрастающими, и он велел позвать врача. Тот явился сейчас же, — господин часто требовал его к себе по утрам. Адриан протянул пухлую руку — пощупать пульс, высунул белый обложенный язык и вдруг рассердился. Выражение лица врача показалось ему неприятным.
В конце концов, от него нет никакой пользы. Лекарства почти не действуют, — стоило платить за этого раба такие огромные деньги!
С брезгливой злобой Адриан посмотрел на старика, ощупывавшего его отекшие, распухшие ноги, и резко оттолкнул его.
— Довольно! Мне придется, кажется, искать другого врача. Ты, может быть, лучше пригодишься в качестве псаря или хлебопека. Если не найдешь способа дать мне приличное самочувствие, я сегодня же отправлю тебя на новую работу.
Он выпил поднесенное ему лекарство и сморщился.
— Горечь!.. Может быть, ты думаешь, что лекарство должно быть непременно отвратительным на вкус?.. Ты обратил внимание на желудок? Я еще вчера хотел принять рвотного, но забыл.
Он закрыл глаза и попробовал уснуть. Потом решил, что встать все-таки будет лучше. Приподнялся, спустил ноги и сейчас же почувствовал острую противную тошноту. Опять лег и приказал рабам отнести себя в баню.
Его осторожно раздели и опустили в широкую ониксовую ванну, вделанную в мозаичный пол. Окунувшись в теплую, опаловую от влитых эссенций и благовоний воду, он закрыл глаза и задремал. Врач несмело разбудил его.
— Господин, твое здоровье может пострадать, если ты слишком долго пробудешь в ванне.
Адриана вынули, положили на покрытый тонкими тканями стол, и опытные рабы стали массировать его, натирая разогретым благовонным маслом. Этот массаж всегда действовал оживляюще. Адриан почувствовал себя лучше: тошнота исчезла, мысли сделались более отчетливыми и ясными.
Прохладный воздух фригидариума окончательно вернул ему бодрость. Он приказал подать завтрак и поел с удовольствием. Но все же попойка давала себя знать. Он решил еще полежать в бане и стал думать, чем бы развлечься. Сначала он приказал чтецу развернуть присланную из Рима новую книгу, но скоро она надоела, и он велел позвать танцовщиц.
Пляски как будто развлекли его, но в то же время и раздражили. Он опять вспомнил об Ие и снова возмутился требованием Люция. Конечно, он виноват сам, — зачем было говорить о том что он хочет похитить эту девочку? Увезли, и этим все дело кончилось бы. После, если даже история сделалась бы известной Люцию, особенных осложнений не возникло бы; что ж такого, что она дочь жреца? В конце концов, никто не может сказать ничего определенного... Теперь это оказывается невозможным. Люций настойчив до тупости. — «Подобный поступок оскорбит весь город и оттолкнет его от римлян; он может причинить самые большие неприятности»... Адриану даже показалось, что тот как-то слишком заинтересован всем этим делом. Не хочет ли он, ссылаясь на политику, получить девочку для себя? Зачем иначе стал бы он ездить к Эксандру?..