Это странное чувство не посещало бога тьмы целую вечность. Ариман полагал, что не нуждается ни в любви, ни в жалости. Его питали злоба и ярость, заставлявшие бешено колотиться сердце. И вдруг оно содрогнулось от чего-то непонятного, почти похожего на… Он не любил это слово, он почти боялся его. И в чувстве, посетившем холодную душу, было больше нежности, чем страсти. Нежности скорее отеческой; нежности к никогда не существовавшему и вдруг обретенному ребенку. Именно такое чувство Ариман испытывал к Тенте — хрупкому созданию, существующему исключительно по его прихоти и любящему его. Не поклоняющемуся, а именно любящему.
Понимание этого пришло внезапно — в тот миг, когда Тента, рискуя жизнью, вдруг стала на его защиту и вступила в схватку с дэвом. Что ж, слуги обязаны жертвовать жизнью ради спасения господина. Это нормально. Но внезапно он почувствовал, что боится за нее. Боится! Он, не думавший ни о ком, кроме себя, многие тысячелетия! И невероятна была ярость бога, спешившего на помощь той, которая внезапно вошла в его сердце. Дэвы разлетались во все стороны, словно комки пустынного лишайника, когда Ариман пробивался к нэрси. Схватив придавившего ее монстра, он бросил его о скалу с такой силой, что скала раскололась надвое. Он взял девушку на руки и взвился в воздух, а потом залил поляну огненной волной, уничтожая всех и вся. И тут же помчался в свой замок.
У девушки была сломана рука, но серьезных повреждений не оказалось. Он нежно гладил больное место своим мертвенным дыханием, пока кость не срослась, а рана не затянулась. Оставив все дела, Ариман просидел у ее постели два дня и две ночи, ни разу не сомкнув век. Впрочем, он был бог и не нуждался в сне. Но все равно: потратить столько драгоценного времени на ничтожное создание, которых он сотворял тысячами, — это было удивительно.
Когда Тента открыла глаза, быть может, впервые за многие века, он улыбнулся. Не оскалил зубы в жестокой улыбке, а именно улыбнулся. Он излучал счастье, и нельзя было не понять этого. Конечно же она поняла. Ариман сам дал ей в руки власть, которой женщина с тех пор умело пользовалась, но никогда не злоупотребляла. У нее было очень умное сердце, и она чувствовала ту грань, перед которой нужно остановиться. Тента рискнула переступить ее лишь однажды, прося за скифа. Он понимал, как трудно ей было отважиться на подобную просьбу, и не посмел отказать, хотя ему следовало это сделать.
Женщины всегда приносили ему только горе — вольно или невольно. Бог тьмы, однако, позабыл об этом. Он даже помягчел сердцем, он был готов петь по ночам серенады, хотя ночи слишком ценны для него, чтобы тратить их попусту.
Он даже не устоял перед ее просьбой снять маску.
— У тебя красивое лицо, — сказала Тента, — и шрам ничуть не портит его. Почему ты скрываешься под этой ужасной маской?
Да, это чувство пришло к нему очень не вовремя. Слишком много было дел. Козни врагов, могущественных и коварных, козни тайных врагов, не менее коварных и могущественных. А теперь еще и чертов скиф. Напрасно, строя свой мир, он дал клятву играть по правилам этого мира. И он не мог преступить клятву, потому что дал ее себе. А теперь это создавало немало проблем.
— Ты что-то сказала? — Ариман повернулся к нэрси.
Лицо Тенты слегка дрогнуло.
— Ты убьешь его?
Бог ответил на вопрос вопросом, в котором сквозила болезненная ревность:
— Выходит, он все-таки тебе небезразличен?
О, как ему хотелось услышать: да, безразличен. Но ответ оказался уклончив:
— Он был добр ко мне.
— Я знаю. — Ариман вздохнул и посмотрел в магический кристалл: фигурки как раз входили в ворота замка. — Боюсь, мне придется это сделать. Он отнимает у меня то, в чем я сейчас более всего нуждаюсь, — время… и тебя, — добавил бог тьмы после короткой паузы.
— Так отправь его куда-нибудь подальше — в Скифию или Киау. Или опять к Сфинксу. Ведь ты можешь сделать это.
Ариман покачал головой:
— Нет. Это не входит в правила игры. Я уже даровал ему такую возможность. Теперь я могу даровать ему лишь смерть. И хватит об этом. Отправляйся в свои покои.
Тента поняла, что спорить бесполезно. Она прикусила губу и вышла вон из залы.