Негромко звякнули струны кифары, и комнату наполнила тихая мелодичная музыка. Все затихли. Поднося к губам кубок, Скилл почувствовал, что его ухо игриво прикусили острые зубки. Скилл привлек девушку к себе. Она улыбалась, слабый отблеск свечей играл в серых глазах. Обняв скифа за шею, девушка шепнула:
— Нехороший, ты даже не спросил мое имя.
— А ведь и вправду, — согласился он. — Виноват. Как тебя зовут?
— Лаоника, — тихо шевельнулись губы девушки.
— Какое красивое имя, — прошептал Скилл. — Какая красивая ты.
Губы скифа коснулись губ Лаоники.
— Не здесь, — шепнула она. — Пойдем в другую комнату.
Она поднялась и направилась в темноту. Скилл несмело пошел вслед за ней…
С такой страстью он не сталкивался уже давно, а если быть более точным, с тех пор, как расстался с Тентой. Лаоника была неистощима в любовных забавах. Она то отступала, то нападала вновь. Ее ласки, походившие на нежный майский цветок, через мгновение превращались в бушующий огонь. Скилл позабыл о времени, наслаждаясь прекрасным телом. Но вот Лаоника чуть оттолкнула любовника руками.
— Пока достаточно. Пойдем ко всем. Мы вернемся сюда чуть попозднее.
— Разве мы не ляжем спать? — удивился Скилл.
— Ночью — нет. Мы отоспимся днём.
— А когда же в таком случае вы работаете?
Девушка пожала плечами:
— Не понимаю, о какой работе ты говоришь. Человек рожден, чтобы наслаждаться.
Скилл не стал с ней спорить.
— Да, конечно. Но откуда-то надо брать средства на одежду и еду.
— Об этом заботится Городской Совет. Нам много не нужно. Две туники, немного вина и пищи. Мы не уподобляемся богачам, трясущимся над своими богатствами. Пусть работают они.
Скилл и сам не собирался уподобляться богачам, но он не мог согласиться с такой странной логикой.
— А дом? На какие средства куплен этот дом?
Заплетя волосы в пышную косу и закрепляя ее жгутом, девушка сказала:
— Его построил отец Менандра. Он был воином и пришел сюда из Золотого города. Пришел и остался. Он был со странностями, утверждал, что любит работать. Работал каждый день, в конце концов надорвался. Видишь, к чему может привести работа?
Скиф ничего не ответил, а лишь покачал головой. Ему не хотелось спорить. Он вдруг почувствовал, что может многим пожертвовать ради любви этой прекрасной девушки, ради дружбы с ее странными друзьями. Ему ведь тоже не слишком много надо, и потом…
— У меня есть деньги, — сообщил он Лаонике.
— Много?
— Достаточно.
— Это прекрасно! — Она обрадовалась. — Ты купишь мне новую тунику. Купишь?
Ее голосок звучал чуть капризно. Это было столь очаровательно, что скиф не выдержал и улыбнулся:
— Сколько угодно.
Лаоника оценивающе оглядела Скилла:
— Да.
— Но ты не эллин?
Скилл утвердительно кивнул.
— Кто же? Латинянин? Кельт? Ибериец?
— Я — скиф.
— Скиф? Ой, как неловко получилось! Менандр, кажется, наговорил лишнего…
— Ничего, я не обиделся. Скифы и вправду иногда позволяют себе выпить больше, чем следовало бы. Ты не говори ему, что я скиф. Не надо ставить его в неудобное положение.
— Хорошо, — согласилась девушка. Сев на корточки, она стала тормошить Скилла. — Ну, одевайся и пойдем. Пойдем же!
Когда они вернулись в залу, все тактично сделали вид, будто ничего не заметили. По-прежнему тихо позвякивала кифара, а Менандр вел свой бесконечный разговор.
— Жить для себя — вот высший принцип жизни. Лишь тогда она имеет смысл. Я живу ради того, что я люблю. Почему я должен жить для других? Почему я должен жить для пузатого кабатчика, вонючего землекопа или гремящего медью воина? Почему? Кто мне это объяснит?
— Тогда живи для друзей!
— А зачем, дружище Скилл? Ты стал бы жить ради друзей?
— Я и так живу ради них.
— Это лишь красивая поза! Ты живешь для себя. Или нет? Тогда у тебя больная философия. Как можно жить ради друзей? Объясни мне, как ты понимаешь жизнь.
Скиф на мгновение задумался.
— Я не столь ловок в словах, как ты, но вот что значит для меня жизнь. Она была, есть и будет очень бурной. Я имел много друзей, настоящих друзей. Большинство из них я потерял. Кое-кто погиб, кое-кто ушел, остальные далеко отсюда. Но я отдал бы все ради их счастья и верю, что они сделали бы то же самое ради меня. Я из тех, кого ты порицаешь, Менандр. Я — воин и вор. Я люблю кровь, пение стрел, вой горного ветра. Я — авантюрист, и мне нравится само это слово. Аван-тюр-ра! Какой сладостный рык издает оно! Авантюр-ра!
Ты был не прав, Менандр, сказав, что авантюристов не много. Нас много, сотни и тысячи, нас тьма. Но среди нас есть такие, что соизмеряют свои силы, и их приключения оканчиваются счастливо. И такого никто не посмеет назвать авантюристом. Такие становятся королями и тиранами, полководцами и губернаторами открытых ими земель. Это победители! Но как тонка грань между победителем, человеком, соразмерно оценившим свои силы и тяжесть выбранной задачи, и авантюристом, взявшимся за заведомо невыполнимое дело и проигравшим. Был ли авантюристом царь Куруш, покоряя один народ за другим? Нет! Ведь он был удачлив. Но он стал им, проиграв битву кочевникам-массагетам, вдоволь напоившим царя кровью. Хотя осмелится ли кто назвать его поход авантюрой? Ведь Куруш собрал огромную армию, обеспеченную оружием и продовольствием, его лазутчики разведали дороги, его послы привлекли на сторону парсов многих союзников. Это была четко спланированная и подготовленная акция. Но Куруш попал в засаду и проиграл. Кто сделал его авантюристом? Судьба! А победи царь, и она бы увенчала его лаврами. Пойми, Менандр, человек не рождается авантюристом, его делает им судьба.
Мне по душе многое из того, что превозносите вы. Я — отнюдь не аскет. Я люблю красивых девушек и отменное вино, хороший стол и добрую беседу с друзьями. Значит ли это, что я такой же, как вы? Может быть. Но я люблю коня и лук, погоню и ветер. И вот я уже совсем другой. Так кто же я? Где мое истинное лицо? А может ли человек жить жизнью, подобной вашей? Может ли он провести свои годы лежа на кушетке и услаждая себя разговорами с друзьями? Его мускулы ослабнут, а кровь станет похожей на патоку. Он потеряет радость движения, радость свежего воздуха, он лишится самого сладостного из чувств — яростного ожидания. А придет время, и он перестанет получать удовольствие от вина и пиши, а еще раньше — от женщин. Он пресытится. И тогда наступит апатия…
Скилл внезапно упустил мысль и замолчал. Увлеченный своей речью, он лишь сейчас обнаружил, что из всей компании его слушает лишь Лаоника. Две парочки покинули залу, Леониск и Менандр тихо перешептывались, Герон спал в обнимку с кифарой.
— Ты хорошо говорил, дружище Скилл! — торопливо, словно уличенный в чем-то неприличном, воскликнул Менандр. — Ты очень здорово говорил. Выпей! Кто много говорит, тому надо время от времени освежать горло. Так, значит, ты любишь приключения? Но и не против наслаждений? Тогда не все потеряно! Оставайся с нами, и ты будешь любить лишь наслаждения. Оставайся с нами, дружище Скилл!
То были последние слова, сказанные Менандром. Он и Леониск поднялись и вышли из залы.
— У них мужская любовь, — шепнула Лаоника. Не обращая внимания на спящего кифариста, девушка обняла шею скифа и увлекла его вниз…
На следующий день Скилл не уехал. И через день — тоже. Проснувшись, он бродил по городу, сидел в трактирах, любовался красотами храмов и дворцов. Вечером он возвращался в дом Менандра, и начиналась новая ночь, наполненная дружескими беседами, тонким запахом вина и любовью. Любовью… Сам того не замечая, Скилл не на шутку привязался к Лаонике.
Его лук валялся в комнатушке на чердаке трактира «Сон Аполлона», разъедаемый плесенью. Так же и душа Скилла разлагалась под воздействием речей Менандра. Летели дни, и скоро кочевнику стало безразлично все, что не касалось ночных застолий. Словно напоенный дурманом, он бесцельно мерил шагами улицы Серебряного города, чтобы вечером вновь вернуться к дому со львом. И сладкий яд слов Менандра проникал в его мозг.