— Мне очень жаль…
— Нет. Благодаря тебе у меня нет дырок в корпусе. Иначе я была бы похожа на швейцарский сыр.
— Швейцарский сыр? — процессоры Ронина обработали данные за десятилетия. — Я понимаю что это, хотя и не припоминаю, чтобы когда-либо видел.
— Да, у меня то же самое. Странно, что все это сохраняется даже после стирания памяти. Не могу вспомнить, было ли у меня имя, или отношения… или что-то еще.
— Но мы держимся за дырявый сыр, — сказал он, наведя оптику на территорию внизу. — Скорее всего, это к лучшему. Что хорошего нам в том, что мы помним о мертвом мире? Лучше соединиться с миром, который у нас есть, и построить его заново, насколько это в наших силах.
— Старый мир, должно быть, все равно был не слишком велик, — сказал Дженсен, — иначе он не закончился бы так, как закончился.
— Я мог бы представить себе несколько вещей получше, чем жить и умирать в бетонной яме, — ответил Рамирес. — Может быть, на одном из тех пляжей, как в старых фильмах Андерсона.
— Думаю, раньше здесь тоже были довольно высокие здания. Типа, даже выше этого, — скептицизм Дженсена был очевиден в его голосе.
— Тогда все было больше, — сказала Бульдозер, глядя на территорию.
— Достаточно большие, чтобы устроить тут беспорядок, когда все рухнет, — по щеке Ронина пробежала дрожь, но он проигнорировал это. Старый мир взорвался, и этот был суровым и неумолимым, но здесь у него была Лара. Ему не нужны были небоскребы, или пляжи, или автомобили, или дырявый сыр — она была всем, что ему было нужно в этом мире или в любом другом.
Цепочка вероятностей — «что, если» — по спирали уходила в бесконечность, пугая даже его процессоры. Так много всего могло сложиться по-другому, так много переменных могло привести к появлению мира без его пламенной Лары Брукс.
Его оптика засекла движение на дороге, за деревьями.
Железноголовые. Некоторые из их следов были видны в просветах между ветвями. По меньшей мере полдюжины из них приближались с востока и еще три или четыре с запада. Две группы объединились и пересекли поле, направляясь на север — прямо к главному входу. Из-за деревьев на краю лужайки у Ронина не было четкой линии обзора, но им пришлось бы выйти из укрытия, чтобы пересечь круговую подъездную дорожку под окнами.
— Приготовьтесь, ребята, — ровным голосом сказала Бульдозер.
Рамирес прерывисто вздохнул.
Железноголовые — всего десять — вышли из-за деревьев и поспешили по потрескавшемуся тротуару к лужайке в центре аллеи. Сто пятьдесят футов… сто сорок…
Они замедлили шаг, несомненно, заметив своих обезвреженных товарищей и забаррикадированные входные двери.
— Сейчас! — закричала Бульдозер.
Они с Ронином разбили окна и навели оружие. Он выбрал цель — железноголового под именем Нортсайд — и открыл огонь. Еще больше винтовок выстрелило с обеих сторон и на нижних этажах. Пули дождем посыпались на головы, пробивая отверстия через гильзы и рикошетом прорезая борозды в траве и грязи. Один железноголовый упал почти сразу, конечности задрожали и согнулись под неестественными углами.
Остальные, раненые, но не выведенные из строя, открыли ответный огонь. Пули ударили в фасад здания, превращая древние кирпичи в пыль. Стекло разлетелось вдребезги, а выстрелы раздались так быстро, что их было почти не отличить один от другого. Ронин открыл огонь по Нортсайду, когда железноголовые отступали к деревьям.
Рассчитав движение Нортсайда, Ронин снова нажал на спусковой крючок. Винтовка дернулась, и через пять сотых секунды пуля пробила грудь бота. Из его спины и глаз брызнуло голубое пламя, и он, дымясь, упал на тротуар.
Несколько оставшихся железноголовых стреляли очередью по четвертому этажу. Треск кирпича и раскалывающегося дерева доминировали в звуковых рецепторах Ронина, когда пули пробили стену, разбрасывая обломки по комнате. Несколько пуль задели его корпус. Пробитие было в двух местах — частичное попадание в правое бедро и полное в левое. Диагностика сообщила о потере подвижности из-за повреждения, в его системе замигали предупреждения. Он отмахнулся от них, такой ущерб можно было бы устранить позже.
Бульдозер разочарованно зарычала и резко отвернулась от окна, поднеся руку к лицу. Шрапнель повредила ее левое зрительное стекло. Пробормотав еще одно проклятие, она подняла винтовку и выпустила очередь в окно.
Ронин вернулся на свое место, переложив оружие в левую руку, чтобы компенсировать свою неспособность поворачивать бедра более чем на несколько градусов.
Железноголовые выбрались за линию деревьев. Пули ударялись в стволы, кромсая древесину, и поднимали комья грязи и травы внизу. железноголовые стреляли вслепую из-за своего укрытия. По дороге приближались еще какие-то фигуры.