— Понятно. Как говорят у нас в России — башню снесло.
— Вот именно. Я вся отдалась борьбе, без остатка.
— Не оставалось времени даже на мужчин? Ого…
— Не иронизируй, это было давно. Днем стояла в пикетах, распространяла листовки, ночью эти листовки печатала, изучала Маркса, Троцкого, Мао… Я тогда жила в Баньо, это хоть и за чертой Парижа, но от университетского городка недалеко.
Нил кивнул.
— Пара остановок от парка Монсури. Я знаю, регулярно ездил в Коммерческую Школу мимо этого твоего Баньо.
— У меня там был домик, оставшийся от родителей. В подвале я устроила подпольную типографию, иногда прятала товарищей, за которыми охотились флики. То есть, полиция.
— Спасибо, я знаю, что такое «флики».
— Да. Так вот однажды мне привели его, ну, того человека. Люка, председатель нашего комитета, сказал, что Маню, так его звали, «завалил свинью», то есть, убил полицейского во время беспорядков, и его нужно приютить на несколько недель, пока все не поутихнет. Он, этот Маню, был такой заросший, грязный, вонючий, такой восхитительно вульгарный — настоящий революционер-пролетарий, герой из низов, с которыми мы так рвались слиться в едином революционном порыве. В первую же ночь он напился до невменяемости и изнасиловал меня — грубо, скотски… Потом потребовал денег и выпивки. И так продолжалось полтора месяца, пока все мои сбережения не подошли к концу. Я теряла голову, как же быть дальше, но Маню все решил за меня. Однажды утром он сбежал, прихватив мамину шкатулку с драгоценностями, а через день нагрянула полиция… В участке мне показали фотографию Маню и разъяснили, что никакой он не революционер, а потомственный уголовник, несколько раз сидел за кражи, и убил он вовсе не полицейского, а такого же как он подонка — в пьяной драке, бутылкой по голове. А потом сбежал и заморочил голову Люка и всему нашему комитету. После допроса меня отпустили и даже довезли до дому, я была в слезах, в истерике, сама не своя… Но самое ужасное я узнала несколько дней спустя — я беременна. Само собой, пришлось сделать аборт, не рожать же от такого выродка, только все прошло неудачно, и у меня не может быть детей. Потом, когда в моей жизни появился Алекс, старинный друг отца, я так и не смогла рассказать ему все, и в моем бесплодии он поначалу винил самого себя, а потом и вовсе смирился с мыслью, что детей у нас не будет… Прошло десять лет, и вот опять явился этот негодяй. Он откуда-то все пронюхал. Мне пришлось дать ему денег, чтобы все замять. Он потом несколько раз еще приезжал, и я опять давала деньги. А вчера он заявил, что нуждается крупной сумме, якобы он кому-то должен, и его жизнь в опасности. Но я точно знаю, что он просто наркоман, и деньги нужны исключительно на героин. Алекс не подпускает меня к деньгам, потому что сам выполняет все мои желания, а незначительные суммы на мелочи никак не покроют то, что он от меня требует. Я в отчаянии.
— Так ты лучше откройся мужу. Дело-то прошлое.
— Ах, я не могу, не могу. Милый Алекс так любит детей, он так убивался, что у нас их нет. Правда убьет его, он не выдержит, а этому мерзавцу терять нечего, на сей раз он не пощадит меня.
Доминик вытянула сигарету из пачки Нила и нервно закурила. Нил заметил, что пальцы ее дрожат, и вся она как-то в миг постарела, утратив обычную привлекательность.
— Как он выглядит, этот твой Маню, и где он остановился?
— Выглядит как дегенерат, настоящее животное, ты ни с кем его не спутаешь, а остановился он в мотеле, там, недалеко от заправочной станции. Нил, ты достал денег? Я отвезу ему побыстрее и, надеюсь, он отстанет на время, а там видно будет.
— Да, деньги я привез. Ты сейчас же поедешь домой и не будешь носа высовывать, пока я не скажу. И будешь слушаться меня, не задавая лишних вопросов. Я сам разберусь с этим проходимцем, уверен, что он не откажется от моего предложения немедленно уехать подальше от Камбремера и не беспокоить тебя впредь.
— Нет, Нил, это исключено. Ты не представляешь, что это за человек. Он убьет тебя или подговорит своих дружков. Он же убийца, он способен на все! Ты не знаешь, но, отсидев срок за то убийство, признанное непредумышленным, он совершил еще одно, его взяли, но следствие провалилось за недоказанностью.