Представляю её жалкие угрозы и оскорбления в мой адрес. И это не на шутку щекочет мои нервы…
Всё нужно было покупать частями, чтобы никто и ничего не заподозрил. А покупал я всякую хрень… Даже генератор приобрёл… Ведь склад, на который я её везу был без света… Пришлось проводить… Подключать его. Я даже наполнил резервуар с водой. Всё сделал, чтобы ей было удобно… И самое главное… Он так далеко… В тьме тараканьей… Никто и никогда нас здесь не потревожит… И не отследит… Потому что по дороге я сменил четыре тачки… В лесу… Все угнанные без номеров…
– За каждый день моего мучения ты будешь платить мне пальцем в своей заднице, Демьянова, за каждый грёбанный день, что я провёл на ледяном полу, представляя ваши безумные соития с этим ебаным додиком…
Склад находится так глубоко, что её не услышит даже сам Бог, если он существует. Твоя гнилая улыбка после отказа выела мой мозг напрочь и ничего не осталось, кроме пепла, что разлетался вокруг, напоминая о том, насколько убога моя жизнь, насколько сожжена дотла. Тобой. Твоими маленькими, склизкими ручонками, что въелись в моё личностное «я». И хоть в чём-то мой отец был прав, от таких как ты стоило держаться подальше. Все женщины, которых я знал, втыкали мне нож прямо в спину и проворачивали его на триста шестьдесят, оставляя внутри беспросветную дыру.
Эта сучка Ильинична, которая постоянно мучила меня тупыми, вопиющими вопросами о моëм состоянии, отчего ноющая боль блокировалась и пропускала вперёд только ненависть к ней. Фальшивая, размусоленная улыбка в совокупности с блондинистыми волосами всегда вызывала отвращение, омерзение, повышенное чувство брезгливости.
– Ильдар, ты можешь всё мне рассказать…, – доносился надменный голос, отрезая последнюю мою веру в людей. Психологи – кукловоды. Напейся и выпрыгни с десятого этажа, вот, что спасёт тебя в моём случае.
– Я слышала, ты пригласил ту девочку на танцы… Твой отец сказал… Не хочешь поговорить об этом?
О, да, я хочу, хочу поговорить о том, как мечтал просунуть ей пальцы между ног и заставить выть на четвереньках. Но ты ведь не о том хотела поговорить, дрянь…
– Я не готов это обсуждать, – коротко и сухо, почти как в трусах у монашек.
– Я очень огорчена, что мы так и не сдвинулись с мёртвой точки, Ильдар, – тон звучал как жидкое дерьмо, что льют мне на уши.
Я думал, что если бы мы сдвинулись, она бы уже сдохла. Я бы никогда не позволил ей по-настоящему оказаться в моей голове… И узнать, что происходило в моей семье… В моём детстве… Это большой секрет… Даже для меня самого…
Я помню эти сеансы, как сейчас.
Помню всё, что происходило тогда. Словно пересматриваю в себе эту фрустрацию вновь и вновь, как то, что не смог воплотить в реальность. Все они хотели одного – переделать меня как по щелчку пальца, но ничего не выйдет, когда у тебя самого кривые руки.
Я помню отблеск черничных глаз, что говорили мне о том, что они мои. Я не знаю, как…
Но когда Катя стояла в кафе и смотрела на меня. Я всё это чувствовал… Зачем флиртовала? Зачем улыбалась глазами… Зачем позвала в кино, зачем целовала? Зачем вела себя так, если в итоге спустя сраный месяц как последняя дешёвка запускала свои пальцы в его сальные волосы. И каждый раз, когда я думал об этом, меня нервно трясло в конвульсиях. Интересно, он знает, что такое боль? Что значит каждый день просыпаться с трещащей башкой, колом в рёбрах и пылью в сознании… Что значит быть асоциальным, как они это называют. Социопатом, мизантропом, псих. больным. Я готов быть кем угодно для тебя, Кать, лишь бы только почувствовать, что тебе также больно, как и мне.
Звук её сердцебиения отрезвляет, я ведь не хочу, чтобы она умирала. Не сейчас. Не здесь. Шёлковая ткань, что облепила её тело, ещё сильнее пробуждает мою фантазию, хоть я уже и видел её голой. Как это работает, чёрт возьми? Дурь в моей голове и мёртвые бабочки в твоём животе, – то, что сближает нас, как разнополюсные магниты.
Слыша её ворочания и звук поддона собачьей выставочной клетки, внутри меня всё начинает расцветать. Связанные руки и ноги, затянутые тугими, кандальными узлами, но свободный рот для предвкушаемого разговора и не только… Инструменты, что отливают приятным теплом в пояснице. И её торчащие соски. Это, блядь, лучшее зрелище из тех, что я видел.
Её косы слегка растрепались от длительной транспортации. Надо бы переплести их заново. Я сотворил из неё куклу… Которую всегда хотел.
И снова залипаю на её вид. Полуголые бёдра, красивые икры, фарфоровая кожа, на которой так прекрасно будут смотреться багряные следы, я хочу оставлять на ней укусы, хочу, чтобы она выстанывала моё имя, прогибаясь и скуля. Я уже слышу этот чёртов вой в своих ушах и мольбу, чтобы я остановился.