Рябов закричал.
— Стены двигаются! Стены идут!
— Отходи к нам! Быстро!
Комаров видел, как его боец бежит к пульту, тяжело, с КС-23 наперевес. За ним, по полу и стенам, которые надвигались, как сходящиеся ладони, ползли твари. Их собралось много. Пятнадцать, двадцать. Хитиновые тела мелькали в угасающем свете установки.
Кольца остановились. Свет между ними погас. И в ту же секунду пространство начало схлопываться.
Комаров ощутил это всем телом. Не движение воздуха, а движение самого пространства. Расстояния сокращались. Стена, которая секунду назад просматривалась в ста метрах, прыгнула на пятьдесят. На тридцать. На двадцать.
— Ложись! — заорал Андрей и рухнул на пол, увлекая Девяткина за собой.
Пространство схлопнулось.
— Все сюда!
Звук, или его отсутствие, не поддавались описанию. Не удар, не взрыв, а мгновенное сжатие всего объёма зала до его проектных размеров. Двадцать на тридцать метров, потолок шесть метров. Лабораторный зал «А» вернулся к изначальным чертежам.
Первым, что Комаров услышал, когда тишина отступила, стал крик Рябова. Не боевой крик, а вопль боли, перешедший в хрип.
Капитан вскочил, включил фонарь. Луч нашёл Рябова.
Сержант лежал в трёх метрах от пульта. Ноги его от колен и ниже отсутствовали. Бетонный пол в том месте, вернувшийся к нормальному состоянию, сомкнулся через них. Две голени торчали из бетона, как из гипсовой формы, и бетон вокруг них выглядел нетронутым, гладким, словно ноги были замурованы при строительстве. Культи, если их можно так назвать, не кровоточили. Бетон запечатал сосуды, спрессовав ткани с такой силой, что кровь не нашла выхода.
Боец перестал кричать. Он лежал, глядя в потолок, и быстро, поверхностно дышал. Шок. Комаров повернулся. Козлов стоял, невредимый, бледный. Чернов, привалившись к пульту, держался за левое плечо. Рукав набухал красным. При схлопывании стойка с оборудованием сместилась и ударила его. Девяткин же лежал на полу, там, где Комаров его уронил, и смотрел в потолок, как Рябов, только без видимых повреждений.
По залу, тут и там, из стен, пола и потолка торчали фрагменты тварей. Конечность, торчащая из стены на уровне глаз, ещё подёргивалась. Хитиновое тело, вмурованное в пол наполовину, неподвижно. Головной сегмент, вросший в потолок, свисал ротовыми придатками вниз, жёлтая жидкость капала на бетон.
Андрей пересчитал. Сквозь стены и пол замуровало как минимум десяток тварей. Тех, что находились в расширенном пространстве и не поместились в нормальное. Пространство вернулось, а тела, занимавшие несуществующий больше объём, оказались впечатаны в конструкции. Так же, как ноги Рябова.
Комаров подбежал к сержанту. Тот дышал, но уже теряя сознание. Глаза закатывались.
— Жгуты бесполезны, — тихо произнёс Козлов, подойдя. — Нечего пережимать. Бетон держит.
— Его нужно наверх!
— Он в шоке. Без ног.
— Наверх! Козлов!
Рация ожила. Голос Гущина, сдавленный, страшный.
— Мы живы. Лапин, Муратов и я. Петров… Петров не прошёл. Стены сомкнулись. Он стоял в дверном проёме, который расширился… и когда всё вернулось… Длинная пауза.
—… проём вернулся к нормальному размеру. А Петров нет.
Комаров закрыл глаза на секунду. Две секунды. Три. Открыл.
— Гущин, выдвигайся к выходу. Мы идём наверх. Встречаемся у лестницы на первый уровень.
— Понял.
Капитан посмотрел на зал. Установка, кольца, остановившаяся, тёмная, мёртвая. Лабораторное оборудование, частично разрушенное при схлопывании, сдвинутое, смятое. Бетон пола, из которого торчали ноги его бойца и части чужеродных существ.
— Чернов, берёшь Рябова. Козлов, помогаешь. Девяткин, вставайте. Мы уходим.
Подполковник поднялся. Он не сказал ни слова, а просто молча пошёл к люку, через который они спустились. Люк оказался на месте, лестница, тоже. Размеры галереи вернулись к норме. Узкая, тесная, двадцать метров до верхнего помещения.
Чернов и Козлов несли Рябова. Сержант потерял сознание, и нижние части культей, гладко обрезанные бетоном, оставляли на полу галереи влажные следы, не крови, а тканевой жидкости, сукровицы, которая начала сочиться сквозь спрессованные ткани.