— Юрию Владимировичу.
Комаров посмотрел на вход в объект. Стальная дверь, приоткрытая на двадцать сантиметров. Из щели ничего не тянуло. Ни холода, ни тепла, ни запаха. Установка заглушена, складка закрыта. Тварей, оставшихся внутри, либо замуровало при схлопывании, либо убило отсутствием связи с их пространством. Теоретически. Девяткин сказал бы «теоретически».
Андрей подошёл к двери и закрыл её. Стальная створка лязгнула, встав в пазы. Он повернул наружный запор. Потом вернулся к автобусу.
Рябова уложили на заднее сиденье. Чернов, забинтованный, сидел рядом с ним, держал капельницу из аптечки.
Гущин занял место рядом с водителем. Лапин и Муратов, плечо к плечу, в середине салона. Муратов закрыл глаза, и Комаров подумал, что парень, может быть, пытается убедить себя, что ничего не видел. Может быть, ему даже удастся. На какое-то время.
Федотов завёл двигатель. ПАЗ-672 чихнул, фыркнул и зарычал. Дизельный рокот показался капитану самым приятным звуком на свете.
Автобус развернулся на бетонной площадке и двинулся по грунтовке обратно, в ельник, в туман. Бетонный столб с пустой табличкой проплыл за окном и скрылся.
Комаров уселся рядом с Девяткиным. Подполковник сидел прямо, руки на коленях, глаза за треснувшими очками смотрели в спинку переднего сиденья.
— Они добились результата, — тихо проговорил Девяткин. — Нечаев добился. Пространственная складка. Рабочая технология. Если бы не побочный эффект… — Побочный эффект, — повторил Андрей. — Сорок три человека. И трое моих.
— Да.
— Это закроют?
Девяткин помолчал.
— Нет. Результат слишком значим. Закроют этот объект, откроют другой. С учётом ошибок. С дополнительными мерами безопасности. С вооружённой охраной внутри лаборатории.
Он повернулся к Комарову.
— Возможно, с вашей группой.
Комаров посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом. Мужчина не отвёл глаз, хотя подбородок его дрогнул.
Оба молчали. Автобус трясся на ухабах, рессоры скрипели, двигатель ревел. За окнами плыл ельник, серый, мокрый, обычный. Кедровки перелетали с ветки на ветку. Где-то далеко протяжно просигналил поезд, и звук этот, далёкий, обыденный, ударил Комарова куда-то в грудь, в область, которую он привык считать непробиваемой.
За окном проплыл покосившийся столб ЛЭП с обвисшими проводами, тот самый, который Комаров видел по дороге сюда. Провода вели к объекту «Кристалл», к мёртвой лаборатории, к заглушённой установке, к телам в коридорах и тварям, вмурованным в бетон. Провода несли электричество, которое питало эксперимент, проткнувший пространство, как иглой, и впустивший в этот мир то, чего здесь быть не должно.
Андрей подумал о Нечаеве, которого они так и не нашли. Ни среди живых, ни среди мёртвых. Нечаев Аркадий Львович, доктор наук, член-корреспондент, руководитель проекта. Человек, который сложил пространство. Куда он делся? Вмурован в стену? Утащен тварями? Или ушёл через складку на ту сторону, в мир ячеистых структур и хитиновых существ, и стоит сейчас там, среди столбов и нитей, и смотрит на трещину, которая закрылась за его спиной?
Он откинулся на спинку сиденья, закрыл глаза. В мозгу по-прежнему стояла картина, бетонный пол, из которого торчат ноги Рябова, ровно обрезанные, как на чертеже, и тишина, от которой хотелось кричать. Автобус ехал к городу. Туман за окнами густел.
***
В Свердловске, в здании областного управления КГБ, Комаров написал рапорт. Шесть страниц, от руки, ровным почерком. Описал всё, тела, тварей, пространственные деформации, действия группы, потери. Четверо убитых. Ефимов, Сидоренко, Петров и Рябов, который скончался по дороге от шока и внутреннего кровотечения, не дождавшись госпиталя.
Девяткин написал свой рапорт отдельно, в закрытом кабинете, и вышел через три часа с лицом, которое было измаждённым.
Они столкнулись в коридоре. Подполковник остановился, посмотрел на Комарова снизу вверх.
— Капитан, — сказал он. — Если спросят моё мнение, я скажу, что без вас мы все остались бы там. Все до одного.
Андрей промолчал. Кивнул. Пошёл дальше по коридору, мимо портрета Андропова на стене, мимо часового у лестницы, мимо графина с водой на тумбочке. Зашёл в туалет, закрыл дверь на щеколду, встал над раковиной.
Руки дрожали. Мелко, на пределе видимости. Он разжал пальцы, сжал, разжал снова. Открыл воду. Ледяная. Подставил ладони, набрал, умылся. Вода стекала по подбородку, капала на форменный китель, на орденскую планку.