Ему тридцать четыре года. Семь боевых операций. Кабул, Панджшер, Джелалабад. Он стрелял в людей и люди стреляли в него. Он видел, как умирают товарищи, и сам убивал, и привык к этому, насколько к этому вообще можно привыкнуть. Но сегодня он впервые увидел нечто, к чему привыкнуть нельзя. Не потому что страшнее. А потому что непонятнее. Война, понятна. Люди убивают людей по причинам, которые, какими бы идиотскими они ни были, всё же поддаются объяснению. Но то, что произошло на объекте «Кристалл», не поддавалось ничему. Хитиновые существа из трещины в пространстве. Коридоры, раздувшиеся в залы. Ноги сержанта, вросшие в бетон. Это не укладывалось ни в один рапорт, ни в одну инструкцию, ни в одну картину мира, которую капитан КГБ строил тридцать четыре года.
Мужчина посмотрел на своё отражение в зеркале. Тот же Комаров. Тридцать четыре года, короткая стрижка, глубокие залысины, серые глаза. Ничего не изменилось. Снаружи.
Он выключил воду. Вытер лицо рукавом. Вышел на улицу.
Андрей стоял на крыльце управления КГБ и смотрел на женщину и ребёнка, которые проходили мимо, и на лужу, и на дождь, и на трамвай, который звенел, поворачивая. Стоял и смотрел. Долго.
Потом застегнул верхнюю пуговицу кителя и пошёл к гостинице. Завтра прилетит борт из Москвы. Начнётся другая работа. Допросы, объяснения, планирование. Начальство захочет знать подробности. Все подробности.
Дождь стучал по козырьку фуражки, ровно, монотонно, и Комаров шёл, не ускоряя шага, через город, который ничего не знал о том, что произошло под землёй в ста двадцати километрах отсюда. И никогда не узнает. Потому что так устроена эта работа.
На перекрёстке он остановился, пропуская грузовик. Водитель, молодой парень в кепке, махнул ему рукой, мол, проходи, капитан. Комаров махнул в ответ и перешёл дорогу. На тротуаре мальчишка лет десяти, в школьной форме, с портфелем, шлёпал по лужам, намеренно, с удовольствием, разбрызгивая грязную воду. Мать его, идущая следом, ругалась негромко и беззлобно.
Андрей смотрел на мальчишку и думал, что этот ребёнок будет шлёпать по лужам, ходить в школу, есть кашу на завтрак и ничего не знать. Ни о складках, ни о тварях, ни о людях, которые стоят между ним и бездной. Так и должно быть.
Он поднял воротник и пошёл дальше, в дождь, в наступающие сумерки, в город, который жил своей обычной жизнью. Огни окон зажигались один за другим, жёлтые, тёплые, и каждый из них означал человека, семью, ужин, разговор, обычный вечер обычного дня. И ни один из тех людей за окнами не подозревал, что реальность, в которой они существуют, треснула, как лёд на весенней реке, и что кто-то, ценой четырёх жизней, эту трещину заклеил.