— Я знаю, — ответил Каплан. — Именно поэтому я не выспался.
Они вошли в лабораторный зал «А». Установка стояла в центре, тёмная, неподвижная. Концентрические кольца, вложенные друг в друга, как матрёшка. Медные обмотки, сверхпроводящие катушки в кожухах охлаждения, паутина кабелей, уходящих к распределительным щитам. Пульт управления, длинный стол с панелями, стрелочными приборами, тумблерами. Пять рабочих мест операторов, каждое с набором индикаторов и переключателей.
Персонал уже собирался. Волков проверял системы питания, щёлкая тумблерами и сверяясь с журналом. Пахомов стоял у третьей катушки, присев, разглядывая заклеенную микротрещину с фонариком. Два лаборанта подключали самописцы, заправляя бумажные ленты.
Нечаев подошёл к пульту. Положил ладони на край стола. Металл был холодным, гладким. Он стоял так несколько секунд, глядя на установку, на кольца, на переплетение кабелей. Три года работы. Сотни страниц расчётов. Споры с Москвой, борьба за финансирование, бессонные ночи, когда уравнения не сходились, и редкие, драгоценные минуты, когда всё вставало на свои места, как кусочки мозаики, и он видел картину целиком.
Каплан встал рядом.
— Ну что, — сказал он, и голос его звучал буднично, почти скучающе, как всегда, когда он волновался по-настоящему. — Начнём, пожалуй?
Нечаев выпрямился. Посмотрел на часы. Шесть пятнадцать. Обернулся к залу. Все на местах. Приборы прогреваются. Самописцы чертят ровные базовые линии. Пахомов поднялся от катушки, показал большой палец, мол, держит.
— Внимание всем, — произнёс Аркадий Львович.
Голос его, негромкий, ровный, разнёсся по залу, и все повернулись к нему.
— Сегодня выходим на двадцать восемь процентов. Промежуточная ступень. Протокол стандартный. Наращиваем по два процента с интервалом в три минуты. Волков, питание?
— Питание в норме. Все линии под нагрузкой. Резерв активен.
— Пахомов, третья катушка?
— Держит. Заплата сухая. Контроль температуры в норме.
— Каплан, самописцы?
— Работают. Базовая линия стабильна.
Нечаев кивнул. Сел в кресло оператора. Положил пальцы на панель. Перед ним выстроились в ряд тумблеры. Каждый подписан от руки, мелким почерком, на полоске лейкопластыря.
— Запуск через минуту, — объявил он и посмотрел на товарища.
Тот стоял у самописца, скрестив руки на груди, и смотрел на установку. Кольца ждали. Тёмные, неподвижные, холодные. Через минуту они начнут вращаться, и между ними появится поле, которое согнёт пространство, сомнёт его, как лист бумаги, сблизит точки, которые не должны быть близки.
Нечаев щёлкнул первым тумблером.
***
Автобус ПАЗ-672 трясся на разбитой грунтовке, и Комаров в очередной раз стукнулся затылком о железную стенку. Рессоры давно сдохли, а каждая выбоина отдавалась в позвоночник тупым ударом. За окнами тянулся мокрый однообразный ельник. Верхушки деревьев растворялись в низком октябрьском тумане. Где-то здесь заканчивалась Свердловская область и начиналось то, чего на картах не существовало.
Капитан Андрей Комаров, тридцать четыре года, командир группы «В» Управления «С» Первого главного управления КГБ СССР, скользнул взглядом по салону. Одиннадцать человек, включая его самого. Десять бойцов и один штатский, если Девяткина можно так назвать.
Тот сидел через проход, прижав к коленям тощий портфель из коричневого кожзаменителя. Подполковник Девяткин Игорь Семёнович, Управление «Т» Первого Главного управления, научно-техническая разведка. Лицо у него напоминало варёную картофелину, бледное, рыхлое, с красноватыми прожилками на щеках. Очки в роговой оправе сползали от тряски на кончик носа.
Портфель он не отпускал ни на секунду, будто внутри лежало нечто, способное убежать. Пальцы побелели на застёжках. Каждый раз, когда автобус подбрасывало на ухабе, мужчина хватался за портфель обеими руками, словно ребёнок за любимую игрушку, и лишь потом снова поправлял очки.
В салоне было холодно. Печка, конечно, не работала. Из щелей под окнами тянуло сырым октябрьским воздухом, настоянным на прелой хвое и мокрой земле. Стёкла запотели, и кто-то из бойцов протёр себе смотровую щель рукавом, но все равно за окном не было ничего, кроме бесконечного ельника и тумана, от которого делалось не по себе. Муратов, самый молодой в группе, сидел у окна и рисовал пальцем на запотевшем стекле какие-то линии, бездумно, просто чтобы занять руки. Рядом с ним Лапин чистил ногти кончиком ножа, методично, палец за пальцем.