- Господин Роденуан, надеюсь, шрамов не останется ни на лице, ни на теле? – волновалась мама.
- Не останется, миледи. Несколько дней будут еще видны красные полоски, но затем они побелеют, а через декаду от них не будет и следа. Слава богам, миледи Гвенлодин подверглась только физическому насилию, а не магическому. После магических травм исцеление идет дольше, и могут остаться внешние и внутренние нарушения здоровья. А сейчас я вас оставлю и пройду к герцогу Бирейскому.
- Да. Конечно. Сейчас там король Димиан и вроде придворный маг.
Когда за целителем закрылась дверь, я хотела обратиться к маме, но провалилась в темноту сна. Он не принес мне отдыха, потому что я снова и снова погружалась во все то, что делал со мной лорд Бирейский. Но потом этот страшный сон прошел, сменившись просто чернотой. Но это уже не пугало, а успокаивало.
Когда я проснулась, то опять услышала голоса в гостиной. Ну кто это с самого утра ведет разговоры в её покоях? Но тут же нахлынули воспоминания свадьбы и этой ужасной ночи! Я прислушалась к себе, застыв и не двигаясь, ведь движение это боль. И я застонала. Нет, не от боли, а от того, что вспомнила все. Видимо этот звук, вырвавшийся из меня, привлек внимание. Надо мной раздался голос матушки:
- Дочка, Лин, что болит?
- Позвольте, леди Лизетт, я осмотрю вашу дочь, - услышала я голос мужчины.
- Господин Роденуан, конечно, - проговорила мама. – Она стонет, значит, травмы еще не все зажили.
- Это невозможно, - заговорил целитель. – По времени и по предыдущему сканированию у леди Гвендолин нет повреждений, как внешних, так и внутренних.
Опять вдоль моего тела пробежала чуть ощутимая волна целительской магии.
- Она физически здорова, - заключил господин Роденуан и обратился уже ко мне. – Миледи, леди Гвендолин, откройте глаза, скажите, как вы себя чувствуете?
Но я боялась пошевелиться. Казалось, одно, едва заметное движение, пусть пальцем, пусть глазами, и я испытаю всю гамму того, что называется болью. Да и смотреть ни на кого не хотелось. Но к себе я прислушалась. Действительно, ничего не болело, если не считать разбитого сердца, которое не в силах вылечить ни какая магия, и растоптанной и истерзанной души. Видимо, не зря я так не хотела этого отбора и этого выбора. Случилось бы подобное с Гвинивеей, стань она женой лорду Бирейскому? Гвинивея! Я вспомнила её застывшие неживые глаза! Она предчувствовала, что случиться что-то плохое, или точно знала?!
- Она не отвечает, господин Роденуан, вы точно уверены, что она пришла в себя? – беспокоилась матушка. – Доченька, открой глазки, посмотри на свою маму. Я так волнуюсь. Я так виновата, а как винит себя отец, что настоял, что побоялся идти против воли короля. Да будь проклят этот отбор!
Да! А как я виню себя, что поддалась очарованию герцога! Что слушала и таяла под его бархатным голосом! Что восторгалась его умом и знаниями! Что посчитала его достойным для себя мужчиной! И я засмеялась злым злорадным смехом! Над своими мечтами и наивностью. Над своей верой в прекрасные и светлые чувства. Над собой, лежащей сейчас в этой кровати, и боящейся открыть глаза, что бы вновь видеть этот мир!
- Доченька, - мама уже рыдала, а по мне опять прокатилась волна магии, погружая в сон.
Это стало опять наваждением, но в моей спальне разговаривали. В этот раз к голосу мамы и целителя добавился узнаваемый голос самого короля.
- Господин Роденуан, если вы уверяете, что процесс целительства завершен, выводите леди Гвендолин из сна. Даю вам еще полдня, чтобы привести герцогиню Бирейскую в чувство. Нам необходимо провести следствие по этому инциденту. Я не позволю безнаказанно нападать на своих друзей и их близких. Это равносильно нападению на меня лично. Вызывать в столицу никого не буду, чтобы не придавать все огласке.
- Но, ваше величество, мы не знаем каково душевное здоровье моей дочери. Расспросы могут повредить выздоровлению. Нельзя ли обойтись без неё, - прошептала мама.