Дойл покачал головой. Не было никогда в Святейшей книге ни слова о магии. Не была она никогда благословением Всевышнего — это был дар темных сил, призванный нести беды в мир. А впрочем… какая разница? Он никогда не верил слишком сильно и истово, но он хорошо понимал: если разрешить магию, если позволить людям поверить в эту историю, магия захватит королевство. Сталь не справится с вошедшими в силу ведьмами и потерпит поражение. Это будет конец, которого нельзя допустить.
— Я долго думала о том, что прочла, но поняла значительно позднее, когда спустя два года увидела сожжение ведьмы на площади в Харроу. Молодая женщина горела заживо и кричала от боли, а я едва могла шелохнуться, словно скованная ее страданиями. Ее крики отдавались в моей душе, ее ожоги шрамами покрывали мое сердце. Я заплакала, и лорд Харроу позволил мне удалиться, и вовремя — моя боль рвалась наружу магией. Меня успокоил Джамилль. И тогда же рассказал, почему назвал королевой. Были времена, когда самые сильные ведьмы своих земель становились женами королей, и правили вместе с ними. Короля поддерживали четырнадцать верных рыцарей — по числу ресниц на недремлющем оке Всевышнего.
— А королеву — семь ведьм, по числу ресниц на оке закрытом, — эхом закончил за нее Дойл.
Как жутко, как сладко было бы поверить в эти легенды.
Но времена легенд давно прошли. Магия если и была добром, давно исказила свою суть и обратилась в огромную государственную проблему. Святейшие отцы назвали ее скверной, а те, кто стоял у власти — бичом страны. Поэтому он, дослушав признание своей жены, пошлет ее на костер, лишив права на быструю смерть, и будет смотреть на ее казнь — как должен поступить глава тайной службы короля Стении.
— Продолжай, — велел он, но уже не хотел слушать. Каждое ее слово не уменьшало, а усиливало его страдания. Он знал, что сможет понять, что она почувствует на костре. Сейчас он сам горел заживо.
— Семь ведьм, ковен, — Эльза сглотнула, — у меня не было ни одной. Пока однажды на рынке, куда изредка меня отпускал лорд Харроу, к моей руке губами не прижалась разносчица пирогов. Она тоже была ведьмой и узнала меня. Я взяла ее служанкой. Кори была совсем еще девочкой и мало что знала о магии и о жизни. Я учила ее вместе с Джамиллем — и продолжала учиться сама. Второй была Лиа, ей было уже сорок пять. Она немного умела читать и превосходно разбиралась в травах — так хорошо, что теперь уже Джамилль стал учеником. Лорду Харроу не было до моей прислуги никакого дела — он занимался охотой, пирами и разъездами, не чаще двух раз в месяц приходя ко мне исполнить супружеский долг. Мы жили спокойно в своем мирке, пока однажды на пир не прибыла красавица Майла.
Дойл шумно выдохнул. Все-таки она была ведьмой — он не ошибся.
— Она приехала со своим отцом, лордом Крэмишем, тихим, неприметным человеком. Лорд Харроу крутился возле нее целый вечер, но ей не было дела до его ухаживаний. Ночью она прошла ко мне в спальню и тоже упала передо мной на колени. Майла, — Эльза, кажется, всхлипнула, — я не знаю, сколько ей было лет, но выглядела она всегда на шестнадцать, а золотые, как молодая пшеница, волосы делали ее похожей на посланницу небес.
Та Майла, которую знал Дойл, была черноволосой — но что такое внешность для ведьмы?
— Конечно, ей было многим больше шестнадцати — я видела это по повадкам, слышала по стальным ноткам в голосе. Она разрушила мой тихий мирок и напомнила, что пока я мирно живу в своем имении, сотни ведьм, моих подданных, горят на кострах. Сейчас я понимаю отчетливо: она хотела не справедливости, а мести. Только раз я видела одну ее руку без чар — это была обожженная почти до костей головешка. Мы стали думать о том, что можем изменить. Майла придумала недурной план — я должна была поехать ко двору короля, очаровать наследного принца и стать его женой, а после заморочить ему голову так, чтобы он не вздумал мешать возвращению магии в Стению. Я отказалась наотрез.