Здесь, на севере огромной империи, не цвели ари, а в начале лета по глубоким оврагам еще лежал снег. С утра было ощутимо прохладно.
Алета медленно шла по аллее, усаженной липами. В конце ее бил родник и сходить к нему за водой было вполне себе неплохим занятием, не хуже других. Девушка отчаянно скучала и злилась на Марка, и понимала, что он прав, в разведку с женой… даже не смешно. И все равно злилась.
Поймав себя на том, что походка ее слишком резка, и рука машет вдоль тела, словно у солдата на плацу, Алета замедлила шаг, глубоко вдохнула и взяла тело под контроль.
Походка дамы грациозна и неспешна, руки чуть придерживают юбку, когда это необходимо и поднимаются только когда дама протягивает их для поцелуя. Дама не размахивает ими, как мельница — крыльями, не дышит как загнанная лошадь, не краснеет, как крестьянка на пашне.
И, самое главное, дама не злится. Она всегда спокойна и ровна.
Расстроенная девушка растворилась в утренней тишине парка, исчезла как морок. К роднику грациозно подошла блестящая аристократка, графиня Шайро-Туан.
Успокоилась она вовремя. Тихое место оказалось обитаемым. У родника сидела девушка в форме послушницы: темные волосы заплетены в тугую косу, черты лица остры, как у лисы или куницы, но большие карие глаза сглаживают первое, не слишком приятное впечатление.
Алета бы так и не узнала ее, если бы не перевязанная рука.
— Доброе утро, — поздоровалась девушка, — я — Марион.
— Рада познакомиться, — кивнула графиня и присела в коротком реверансе. Девушка была мила и приветлива, но… Джай поначалу тоже была очень милой, а потом… В Бездну!
— Эльза, — спокойно солгала она, глядя прямо в глаза послушнице.
— Я слышала от матушки, что тебя поселили в гостевом доме, — Марион широко улыбнулась и тут же поморщилась и потерла руку.
— Поранилась? — спросила Алета, кивнув на повязку.
— А? Не-ет. Это матушка письмо писала в Аверсум. У меня есть дар. Небольшой, правда, но кровь позволяет создать вестника. Поэтому меня и взяли сюда без взноса, хвала Святым Древним.
— Ты так хотела служить Небу? — удивилась Алета, у которой ни разу в жизни не возникало подобных желаний.
— Нет, конечно. Просто сейчас это лучший выход для меня. — Марион взглянула на нее исподлобья, неожиданно остро и пытливо, — Отец заключил от моего имени договорной брак с очень выгодным женихом. А я узнала и подумала, что… Что могу сама решить свою судьбу.
Девушка отвернулась и хмыкнула. Горько и самокритично.
— У тебя кто-то есть? — догадалась Алета.
— Я так думала. А еще я думала, что если отдамся ему и затяжелею, то меня быстренько выдадут замуж, чтобы "покрыть позор", а к богатому жениху пошлют младшую сестру. Она была не против.
— Не получилось? — поняла графиня.
— Ну, как сказать. Кое-что получилось, — Марион невесело рассмеялась, — а вот остальное — нет. Любимый оказался трусом. Он испугался моего отца больше, чем я.
— Печально, — согласилась Алета, не спеша сочувствовать. Уж больно этот странный разговор был похож на… Марк рассказывал об этом, когда они ехали из Каротты. Даже выражение вспомнилось: "реперные точки". Было здорово похоже, что Марион разоткровенничалась не просто так, она нащупывает уязвимые места Алеты, чтобы вызвать ее на ответную откровенность.
И эти слова про магического гонца… Ведь явное же приглашение послать птицу Марку. И, не будь Джай и ее предательства, Алета ухватилась бы за это предложение обеими руками. А дальше — все просто: птица вместо Марка прилетает к матушке и Алета снова в ловушке.
Впору поблагодарить мерзавку за ценный урок. Графиня жестко усмехнулась и пообещала себе, когда вернется в Аверсум, сходить к Джайкери на могилу и принести цветы. Найдется же в оранжерее что-нибудь с большими колючками.
— Давай наберем воды и погуляем, — предложила она послушнице и медленно улыбнулась.
Вы, наверное, и не догадываетесь, матушка Леона, но в некоторые игры можно прекрасно играть вдвоем.
Марк сообразил правильно — с провизией у армии Святого было не густо. На завтрак он получил кусок хлеба, половину луковицы и кружку не лучшего эля. Несправедливость судьбы просто лезла в глаза: за изобильным столом Беаты пришлось довольствоваться хлебом и водой, изображая аскета, а когда он снял с себя рясу, а с ней и все ограничения, оказалось, что изобилие осталось в прошлой жизни.
Посмеиваясь про себя, Винкер расправился с простым завтраком и вышел из палатки.