Она смотрит на поднос с едой. Да, знает. Да, очень мило. Да, Лео такого не делал. Но с Лео они и провели вместе куда как меньше времени.
И Лео — нормальный, а не повернутый.
Но сейчас, ради собственного блага, ей нужно говорить о том, во что она не верит.
— Не то что Лео, — произносит Элоди тихо, через силу.
Она надеется, что это звучит смиренно. Иначе она совсем уж плохая актриса.
— Ты движешься в правильном направлении, — говорит Коннор.
Но, очевидно, все еще ей не верит. И уходит, оставляя наедине с кофе и недоеденным завтраком. Элоди слышит, как щелкает замок на двери комнаты. Ему мало того, что он оставляет ее пристегнутой. Коннор еще и комнату запирает, словно она, как какой-то Халк, вдруг сможет сломать наручники.
Ей нужно набраться терпения, если она хочет жить. Элоди решает, что если справится, обманет его и освободится, то первым делом свяжется с Лео. Потому что сейчас ей как никогда хочется услышать его голос.
И лишь на надежде о том, что они еще обязательно встретятся, Элоди способна может держаться.
***
В комнате нет часов. Ни настенных, ни простого будильника на тумбочке. Ее телефон Коннор, само собой, забрал. Да и окно закрыто шторой, единственный источник света — лампочка на потолке. Элоди не может определить точное время. А в безделье заточения оно тянется и так слишком медленно. Коннор не удосуживается принести ей ничего, чем можно было бы скрасить время.
Видимо, рассчитывает, что так-то уж она точно «подумает над своим поведением». Ведь от мыслей ничего не отвлекает.
Элоди пытается заснуть. С постоянно поднятой рукой, оказывается, невозможно нормально расположиться лежа. Поэтому она ставит подушку так, чтобы прислониться к ней спиной и попробовать спать сидя. Но сон после отключки все равно не идет.
Она не знает, как долго здесь находится. Не может ничем себя занять. Так недолго и самой свихнуться.
Кроме как думать, ей действительно ничего не остается. Потому что не получается даже банально расплакаться.
За то время, на которое Коннор ее оставляет, Элоди взглядом успевает изучить всю комнату. Знает каждую трещинку на потолке, каждую несостыковку на узоре обоев. Кажется, может даже с закрытыми глазами воспроизвести интерьер в мелочах.
Когда-нибудь эта комната станет ее преследовать в самых кошмарных снах. Если ей еще предстоит их увидеть на свободе. Сейчас, когда течение времени проглатывается, Элоди начинает казаться, что она в аду, откуда обратного пути уже точно не найти.
Может, так оно и есть. Может, это наказание за все ее грехи, совершенные с самого детства. За всю ложь, за непослушание перед матерью, за эгоистичные решения. Да даже за случайно убитых насекомых. И за глобальное потепление тоже — она ведь никогда не уделяла особого внимания сортировке мусора и спасению природы. Даже в благотворительных акциях участвовала крайне редко.
Ничем не примечательная жизнь таким образом привела ее в подобный ад. Да, звучит правдоподобно. Элоди закрывает глаза. И действительно видит перед собой очертания комнаты во всех подробностях. Остается лишь начать вести обратный отсчет до безумия.
Осталось недолго.
Она вздрагивает и резко открывает глаза, когда Коннор заходит в комнату.
— Как ты тут? — спрашивает он с неприкрытой заботой в голосе, от которой Элоди хочется рассмеяться.
Да, действительно, а как она тут? Замечательно, наверное. Лучше всех.
— Сложно, — говорит Элоди. — Который сейчас час?
— Зачем тебе? — усмехается Коннор. — Ты что, торопишься куда-то?
Элоди издает ответный нервный смешок. И правда, зачем ей время, если она в заточении? Не зная даже, будет ли хоть какое-то условно-досрочное освобождение.
— Я подумал, что надо тебя отвести в уборную, — говорит Коннор.
Элоди оживляется. Ей действительно не мешало бы выйти в туалет. Да и просто ополоснуть лицо прохладной водой.
— Я убрал оттуда все, чем ты могла бы себе или мне навредить, — предупреждает он. — Можешь не искать. Ни лезвий, ни таблеток, ничего.
Об этом Элоди подумала бы в последнюю очередь. Но она все равно благодарно кивает. И медленно поднимается с постели. В ногах покалывает, в одном положении она провела как-то слишком много времени.