Атака на барона была проведена столь яростно и с таким напором, что барон невольно сдался. Сейчас он и сам не мог понять, каким образом ему смогли так лихо задурить голову и настолько запугать, что он поставил свою подпись под дарственной – дескать, после его смерти все движимое и недвижимое имущество переходит во владение к уважаемым господам ди Роминели... Невесело, если не сказать – печально. Единственное, что успокаивало барона в этой ситуации, так это то, что семейка ди Роминели получит имущество лишь после его смерти. Хотя, по большому счету, барон все же понимал: нет никакой уверенности в том, что господа ди Роминели не предпримут все возможное, чтоб как можно быстрей наступило то блаженное время, когда они смогут пойти за гробом безвременно усопшего бароне Бонте...
Спустя несколько дней после отъезда члена семейки ди Роминели, который увез дарственную, к барону пришла все та же старая служанка, и, плача, извинилась за то, что горе затуманило ее разум, и она ложно обвинила невиновного человека. По словам женщины, узнав о смерти хозяйки, она сама не знала, что говорит, хотя винить ей надо не кого-то иного, а саму себя – ведь это как раз она и принесла в дом отраву, не в силах наблюдать за муками той, кого воспитывала с детства. Потому-то с горя и наплела невесть что и невесть кому, а опамятовалась только тогда, когда ей подсунули бумагу на подпись – мол так и так, подтверждаю, что хозяйку убил хозяин... Только в тот момент до старой служанки дошло: а ведь барон не виноват, он пытался помочь больной жене как только мог, и даже более того – во время долгой и изнуряющей болезни супруги делал все, чтоб облегчить ее страдания. В результате женщина ничего подписывать не стала, выгнала наглецов из своего дома, и пришла с извинениями к барону. Тот простил неразумную женщину, но изменить уже ничего не мог...
Немногим позже старушка ушла в монастырь, чтоб доживать свой век среди монастырских стен, но до своего отъезда успела едва ли не полностью реабилитировать барона в глазах соседей – она рассказывала всем и каждому, насколько благородным человеком оказался барон, как преданно и трогательно он ухаживал за умирающей женой... До меня, мол, только сейчас дошло, как я тогда была неправа, молола невесть что, даже не понимая, что говорю, пыталась найти хоть кого-то виноватого... Дескать, теперь до конца своих дней буду молить Святые Небеса не только о милости к душе своей умершей хозяйки, но и к тому, чтоб Светлые Боги не оставили своей милостью и барона, человека благородной души и чистого сердца...
Ну, что бы позже не говорила бабуся, барон понимал, что отныне ему нет смысла вновь жениться, потому как после его смерти жене (или, не приведи того Боги, детям) из имущества и земель не достанется ровным счетом ничего, кроме, разве что, наследственного титула – это единственное, что отнять невозможно. Именно поэтому барон и жил бобылем, не вступал в новый брак, хотя в округе хватало дам, которые были бы совсем не прочь стать баронессой...
– Думаю, вам теперь стоит подумать о будущем... – вздохнула я, когда барон умолк. – Вы и без того долгие годы провели в одиночестве из-за этой дарственной...
– Сейчас, когда этой проклятой бумаги уже нет, я себя ощущаю свободным человеком... – чуть улыбнулся тот. – Знаете, это необычайное, удивительное чувство, когда над тобой больше не довлеет дарственная, больше напоминающая удавку на шее! А еще мне очень хочется дать понять семейству ди Роминели, что отныне я от них не зависим, и могу поступать не так, как угодно им, а как я того пожелаю!
– Должна сказать, что я вас прекрасно понимаю.
– И еще одно: Оливия, я слишком поздно узнал о вашей свадьбе с представителем семейства ди Роминели. Тем не менее, зная эту семью с далеко не лучшей стороны, я все же решил нанести визит в замок вашего отца. Правда, ко времени моего появления вы уже ехали, но я переговорил с вашим отцом и бабушкой, и счел возможным поведать им кое-что как об этой семье, так и о себе. Разумеется, я рассказал им не все, но и того хватило, чтоб ваши родные закручинились...