Если бы он не знал ее, и это был первый миг, когда Бэй увидел Ану, все было бы так же. Он принес бы ей свое сердце в ладонях. И посадил сады миндаля в Долине, чтобы она не скучала о снеге. Должно же быть в красном мире похожее дерево?
– Ты влюблен в эту девушку по самую макушку, – прозвучал рядом насмешливый голос Давида.
– Я к ней привязан. Руками, ногами, каждым волоском, как Гулливер в стране Лилипутов.
Давид смерил Кобейна недоверчивым взглядом и пошел, посмеиваясь, прочь.
– Два домика вам приготовили, как ты просил. Рядом! – крикнул он за спину. – Без замков изнутри, чтобы вы мне двери не переломали.
– Я знаю двести знаков. У меня получится... – услышал Бэй торопливый шепот Аны и беззвучно рассмеялся. Все повторялось, замыкалось кругами и переплетениями живого рисунка. Он снова сидел с голой спиной, правда, не на берегу моря, где гулял холодный ветер, а перед темным окном в гостевом домике в имении Гашика. Сзади него была Тайна с иглами для татуировки в руках. Тванская женщина убедила его, что знает, что делает, а сама испуганно шептала и причитала, словно сомневалась в результате. Бэй снова сделал из себя лист ватмана или живой холст и отдался рукам МондриАны.
Или Аны Морт?
– В прошлый раз ты нарисовала на три виселицы, два костра и одно отделение головы от тела. Которое, между прочим, почти состоялось, – он придал своему голосу суровости.
– Прости, прости, прости... – торопливые слова слетали с уст вместе со слезами из глаз. Бэй знал – Ана кусает губы и плачет у него за спиной. Даже незрячих волчьих глаз на затылке было достаточно, чтобы видеть это.
Как же ему хотелось обернуться, заключить ее лицо в ладони, словно драгоценный камень в надежную оправу, и собрать губами каждую жемчужинку-слезинку, а потом накрыть рот Аны своим и выдохнуть – простил… все давно простил...
Ему безразлично, какими канатами он к ней привязан, лишь бы крепче держали.
– Двести знаков, безглазые Тени... – шептала Тайна, пока острая игла танцевала легкий танец на его спине.
Прикосновения, как жала карских пчел из Ущелья, чьим сладко-горьким медом, растворенным в воде, отпаивала его от смерти Звезда, но вкус напоминал о губах Аны. Кобейн выплывал на поверхность из глубин забытья и улыбался, как тванский идиот, потому что слышал голос не Тары, а Тайны, и видел только ее сквозь туман и цветные круги слабости.
– Все…
Шепот это был. Едва-едва различимый. Бэй замер. Замерла за его спиной Ана. Замер, казалось, весь мир, кроме бессовестных цикад, не имевших никакого уважения к важности момента. Трещали и трещали за окном, словно уже наступило лето.
Он решился. Развернулся и схватил плечи Тайны.
Держал, чувствуя, как трясутся от волнения руки.
– Получилось, – выдохнула она, уже поймав его глазами-калейдоскопами, скользя и скользя взглядом по его лицу, как будто впервые видела или хотела запомнить навсегда.
Неважно, кто потянулся первым, это было одно движение. Первое отчаянное, голодное прикосновение со стоном от боли, которая наконец отпускала сердце.
Даже не потребность – необходимость.
Жадные губы, сплетающиеся языки, руки, спешившие убрать прочь все мешавшее, лишнее. Скорее! Чтобы чувствовать всем телом.
Это было не узнавание – знание. Рожденное в разлуке из тоски и бережно хранимых воспоминаний.
Дыхание вместе, на двоих один торопливый ритм сердца, замкнутость круга в переплетении тел. Ближе, ближе, еще ближе, чтобы проникала через кожу нежность и лечила исцарапанные сердца. В молчании – без слов и даже без шепота, потому что прокушены до крови губы, чтобы сдерживать стоны наслаждения.
Изо всех сил сжатые глаза, пока слепили погибавшие и рождавшиеся вновь вселенные. Еще! И еще раз. Из круга в круг. Пока не утолен немного голод и притуплена жажда, пока не подлечено сердце и не наполнилась душа янтарным светом.