Неет...
Он найдет путь на Землю.
Поезда в одну сторону ходят только до станции Смерть.
Пока жив – есть надежда.
8.Бэй
* * *
Камень, который запросила Рокса, обнаружился в расщелине недалеко от Ущелья Гадюки. Тара утверждала, что его принесла с собой вода. И не только камень. Грязевой поток, спасший жизнь Бэя и людей, которые были вместе с ним, притащил с собой Тени. Они не заполонили, как раньше, весь Рукав, но маячили около входа в Гадюку или прятались в изломах его стен. Их было немного – две или три, но достаточно для того, чтобы этот участок снова стал опасным. К тому же, прозрачные твари выплывали из своих укрытий в любое время дня.
Три попытки достать шерл закончились неудачей. Бэй и Тара перемещались к расщелине и были вынуждены скользить прочь прежде, чем смогли подобраться к кристаллу. Правда, во время второй попытки Тара узнала точное местоположение камня.
– Мы не обойдемся одним шерлом, – хмуро обронил Бэй после тошнотворно-стремительного бегства. – Судя по тому, что сказала ведьма, рисунки на моей спине стоят очень дорого. Может, соберем пока набор, способный уговорить кого-то рискнуть на три виселицы и два костра?
– Соберем, – улыбнулась Тара. – Шерл никуда не денется. Он такой черный, что, кроме нас, его из Ущелья никто не вынесет.
– Откуда Рокса узнала о нем?
Звезда только пожала плечом и обронила:
– Ведьма, – словно это слово объясняло все.
Тара и Бэй сидели недалеко от обрыва, с которого начинались все их перемещения, и где закончилось очередное, неудачное. Ранний вечер был жарким, но Кобейн заметил, что Звезда передернула плечами, словно ей стало холодно.
– Обними меня, – попросила вдруг она, и Бэй привлек женщину к себе, почувствовав, что она дрожит. Концы волос Тары, намазанные жидкостью, работавшей как гель на Земле, щекотали его щетину.
– Эй, да ты, похоже, заболела, – Бэй отстранил Звезду от себя, удерживая за плечи, и заметил, что всегда ясные глаза Тары кажутся влажными, а взгляд слегка заторможенным.
Он попробовал губами ее лоб, коснулся висков, не чувствуя признаков лихорадки. Тара потянулась и захватила его рот жарким и нетерпеливым поцелуем, прижимаясь сама и прижимая Бэя к себе. Беспокойный и чувственный поцелуй был похож на торопливые глотки измученного жаждой путника, и Кобейн заметил, что дрожь исчезает из тела женщины. Он попробовал осторожно отстраниться, но Звезда вцепилась в него руками и не отпускала, так что Бэю пришлось накрывать ее ладони своими и с силой отводить их от себя. Его обожгло горячим взглядом, в котором смешалось слишком много всего – страсти, злости, решимости, из горла Тары вырвался звук, похожий на глухое рычание.
– Ты все время сопротивляешься! Думаешь, я не чувствую, как ты борешься со своими желаниями? Зачем? Из чего ты строишь стены между нами – из памяти? Чувства вины? Долга? Оно того стоит?
Обычно Тара не позволяла себе показывать эмоции иные, чем самоуверенность, легкое высокомерие или вызов. Но сейчас ее лицо дрожало, как воздух во время перехода. Огонь горел не только во взгляде и словах, он добавил краски смуглой коже. Все-таки женщина была нездорова.
– Сколько времени еще нужно, чтобы ты признал, что нам хорошо вместе, и мы сильная команда? – быстро проговорила Звезда.
Отодвинуться от нее в этот момент было подобно побегу. Нет, Бэй не хотел показывать свою растерянность и, несмотря ни на что – обижать женщину. Как всегда, Тара была во многом права. Он прятался от нее, противился сближению, и время от времени был вынужден напоминать самому себе о решении не переводить их отношения в более близкие.
И так – куда ближе?
Каждый день, каждое мгновение Звезда – привязывала, а Кобейн старался не привязываться и не поддаться слабости. Ему не хватало тепла в жарком мире Долины, а рядом была женщина, горевшая желанием разделить с ним свое пламя.
Бери. Ступай в полноводную реку.
Но Бэй намеревался уйти. В таком случае непорядочно греться чужими чувствами и еще больше привязывать к себе нелюбимую женщину, создав иллюзию полноценной семьи.
Да, Звезда не Карина, но Бэй слишком хорошо помнил влажные глаза Карениной и ее последнюю записку. Боль, которую он испытывал от того, что поступал жестоко, и облегчение от того, что сделал это.