Второй вопрос разъяснился было. Стоило мне подойти к люку в подвал, куда утащили моего несостоявшегося убийцу, как перед ним я увидел знакомого мне офицера. Христиан Абрамович Зомме улыбался мне своей слегка щербатой улыбкой. Он носил шведский офицерский колет и тяжёлую шпагу. Вопреки всем запретам, из-за пояса его торчала пистолетная рукоять.
— А ты как так быстро здесь оказался? — удивился я.
— Да следили по приказу генерала за твоим поместьем, князь, уж прости. И как только царь от тебя уехал, тут же заявились в гости. Ты уже спал, но матушка твоя и супруга — женщины в высшей степени достойные и умные. Разметили меня с парой драбантов[2] со всеми удобствами.
Я был рад, что охраняли меня не только дворяне Болшева, но и оказавшиеся более расторопными шведы, присланные Делагарди. А может они просто удачно оказались около дверей в мои палаты, когда там началась возня. Не важно. Я был рад, потому что сейчас, скорее всего, придётся пытать человека, а для этого шведы подходят лучше наших, православных, людей. Нет, конечно, если на пытку надо тащить иноземца или казака с татарином, то наши люди справляются ничуть не хуже. Но своих, православных, мытарить не все хотят, слишком уж свежа память и кровавой опричнине и тех зверствах, что творили по приказу Грозного царя его верные, не ведающие сомнений псы-кромешники.
Покушавшийся на меня дворянин уже был подготовлен в лучшем виде. Драбанты раздели его донага и сейчас сноровисто вязали прямо к вбитым в деревянную стену подвала крючьям. Прежде на них подвешивали холодное мясо, теперь же висит человек, который, возможно, совсем скоро станет куском окровавленного мяса.
— Может его сразу за ребро подвесить? — спросил у меня Сомме. Не из страсти к мучительству, а потому что хотел поменьше торчать в холодном подвале. — Крючья крепкие, на целую свинью рассчитаны, человека выдержат.
— Пускай пока так повисит, — покачал головой я.
Голые ноги под рубахой и тёплым кафтаном уже стыли в свободных татарских туфлях без задника. Наверху в таких ходить удобно, а вот в подвале становилось совсем неуютно.
— Кто таков? — спросил я у привязанного вора.
Слово это само собой скакнуло на ум. Ворами тогда звали не тех, кто тащит всё, что плохо или хорошо лежит, для этого было слово тать. Вор же понятие куда более широкое, и скорее соответствует современному прежнему слову «злодей» и «преступник» причём одновременно.
— Дворянин зарайский, Кузьма Воронов Петров сын, — не сказал, а выплюнул тот. — Верный слуга царю, не то, что ты, воровской князь.
Сдаётся мне, не такой уж он идейный, просто накручивает себя. Хочет в своих глазах быть мучеником за царя. Иван Сусанин, матьего.
Один из драбантов Сомме врезал ему пару раз в живот без приказа. Я не стал его останавливать. Мой несостоявшийся убийца зарычал от боли — бить драбант оказался большой мастак.
— Раз я вор, чего ты ко мне аки тать в нощи пришёл и сталью решил угостить? — усмехнулся я. — Выходит, из нас двоих ты — вор, а не я.
Он молчал, только тяжело дышал после кулаков драбанта.
— Холодно тут, — обернулся я к Сомме. — Отправь одного из своих драбантов, пускай принесёт жаровню с угольями да каких-нибудь прутьев железных.
Сомме распорядился и вскоре драбант вернулся с полной свежих углей жаровней, которую нёс за ручки, защитив ладони толстыми рукавицами. В самой жаровне уже раскалялись несколько стальных прутьев.
— Знаешь же как тело от раскалённого прута шипит? — спросил я.
— Кромешник ты, хуже опричника всякого, да ещё и вор! — выкрикнул зарайский дворянин Кузьма Воронов Петров сын, уже почуявший чем дело пахнет.
— На войне мы дела похуже кромешницких проделывали, — пожал плечами я, — когда надо язык развязать. Да и ты бывал в походе, знаешь, что с пленным врагом делают, если он запирается.
Драбанты поставили жаровню прямо у ног Воронова, один присел над ней и принялся ворошить прутьями угли.
— Кто велел тебе меня ночью зарезать? — быстро спросил я Воронова. Тот опустил глаза и смотрел только на багровые угли в жаровне, да на постепенно краснеющие всё сильнее прутья.
— Царёв брат, Димитрий, — не стал запираться Воронов. — Сам подошёл ко мне, о должке напомнил, золото посулил. Сказал, что, мол, не воевода ты, князь, но вор и на трон царский сам залезть желаешь, вот и надо тебе окоротить. Да так чтобы уж навсегда.
Ничего удивительного в этом нет. Раз уж жена Дмитрия на пиру поднесла мне у всех на глазах чашу с ядом, то и теперь царёв брат не остановится, пока не сживёт меня со свету.
— А ты и рад стараться, — усмехнулся я.
— Не мог я иначе, княже, — пробурчал себе под нос Воронов. — Долг у меня перед царёвым братом. За Болотникова стоял я, и петля мне грозила, да он спас, при себе держал, а после брату передал.