Так это ещё и профессиональный наушник. Вот это отменный человек мне попался, ничего не скажешь. Шпионил для Дмитрия Шуйского за царём, да и вряд ли только шпионил, раз так легко убивать меня отправился. Не первый, ой не первый грех убийства спящего или беспомощного на этой чёрной душе.
— Снимите его, — велел я Сомме. — Оденьте, отведите в кабак в Земляном городе.[3] Там напоите пьяным, да и горло перережьте. Нечего такому вору по земле ходить.
— Мои драбанты и к такому привычные, — скривил губы в сардонической ухмылке полковник.
— Денег на пропой пусть у матушки возьмут, — добавил я. — Негоже по делу за свой кошт пьянствовать.
Сомме ухмыльнулся ещё шире. Пить за чужой счёт все любят.
— А с теми двумя как быть? — спросил он у меня, когда я уже направился к лесенке, ведущей прочь из подвала.
За моей спиной драбанты развязывали Воронова, чтобы отправиться с ним на последнюю попойку в Земляной город. Зарайский дворянин ничего не понимал, говорили-то мы с Сомме по-немецки, однако не сопротивлялся.
— Сам разберусь, — отмахнулся я, понимаясь наверх.
Выбравшись из подвала я кликнул Болшева и вместе с ним и парой послужильцев[4] отправился в клеть, куда посадили оставшихся двух соглядатаев Дмитрия.
В клети было так же холодно, как в подвале. Закутавшиеся в тулупы соглядатаи сидели на земляном полу, напоминая нахохлившихся голубей. Первым делом я велел Болшеву поставить обоих на ноги и отобрать у них тулупы. Так лучше дойдёт.
— Друг ваш поднял на меня руку в моём доме, — ледяным тоном проговорил я, смеривая обоих взглядом, от которого они ёжились едва ли не сильнее, чем от холода, царившего в клети. — Завтра поутру его найдут в кабаке в Земляном городе с перерезанным горлом.
Тут оба соглядатая, как я и думал, повалились на колени и поползли ко мне на карачках.
— Не казни, князь-милостивец, — вопили они в один голос. — Сохрани животы наши. Не было у нас умысла тебя губить.
— Прочь, псы! — рявкнул на них Болшев, замахнувшись для острастки саблей в ножнах.
Тульский дворянин до сих пор чувствовал себя скверно, потому что проспал угрозу, и первыми спасать меня ворвались не его люди, а драбанты Сомме. И только рад был был выместить на оставшихся двух соглядатаях накопившуюся злость.
— Глядите, наушничайте, докладывайте обо всём Дмитрию, — разрешил я соглядатаям. — Но коли снова к кому подойдут и предложат меня убить, сразу о том мне докладывайте.
— Не придут к нам с таким, — заявил один из них, поднимаясь на ноги и хлопая себя руками по плечам.
— С чего ты взял? — удивился я.
— Кузька Воронов вор был, холоп беглый, что за Болотникова дрался, тот его послужильцем сделал, — объяснил соглядатай. — Это потом уже, при князе Дмитрии он зарайским дворянином сказался, но все-то знали, кто он таков. Одного слова княжьего хватило бы, чтоб он на глаголь отправился.
— А вы стало быть агнцы, — рассмеялся я. — Никогда прежде чёрных дел не творили.
— Всяко у нас за душой, княже, — не стал отпираться второго соглядатай, — но на спящего руку бы не подняли. Встретить в переулке сабелькой — это можно, а в постели резать, нет. Совсем это дело кромешное.
Крепко же помнили опричнину все в Москве, что всякой жестокости и подлости были мерилом именно опричники.
— Ступайте тогда, — отпустил я их.
— Но знайте, сукины дети, — скорее для меня, чем для них, сообщил Болшев, — за вами самими пригляд будет.
Я первым вышел их клети.
Удивительное дело, ноги держали крепко, меня ни разу не шатнуло ни на лестнице, ни в холодном подвале и в клети. Злость придавала сил, но стоило ей отступить, схлынуть адреналину из крови, как навалилась невероятная усталость. Болшев с одним из послужильцев подхватили меня и почти волоком потащили обратно в постель.
Алекандра, сидевшая в моих палатах у кровати, вскочила на ноги, увидев на меня волокут.
— Что с тобой, супруг мой? — спросила она, подбегая и помогая Болшеву с послужильцем усадить меня на край кровати. — Достал тебя вор, куда ранил тебя?
— Не достал, свет очей моих, — ответил я. — Силы кончились просто.
Я увидел как просияло её лицо и сам невольно улыбнулся. Никогда прежде в том далёком будущем, где я жил раньше, меня никто так не любил. Крепко и сильно, по-настоящему. Вот только тень всё ещё оставалась на лице Александры, и я должен понять, какая кошка пробежала между нами. Но не сейчас. Сил и правда ни на что не осталось.