Нам удалось отстоять цену, Горсей, как ни торговался, как ни сбивал её, но всё же вынужден был отправиться за нужной нам суммой. Несколько раз я прибегал к запрещённому приёму, напоминая, что могу завтра же увезти всех соболей в Новгород и продать их там.
— А чтобы купцы тамошние подготовиться успели, — в последний раз добавил я, — я им гонца зашлю вперёд, чтоб деньги загодя собирали.
Тут уж лорд не выдержал. Прошептав себе под нос что-то явно непечатное, он отстранился от торга, отдав его на откуп своим людям. Те ещё какое-то время поспорили с моими меховщиками, однако уже без огонька, без азарта. Так, для порядка, чтобы лицо сохранить.
— Выкрутил ты ему руки, генерал, — покачал головой Колборн, провожая покидающего мою усадьбу Горсея. — Он это запомнит.
Может и так, но я добился того, чего хотел. Какими средствами — уже не так важно. Теперь нужно получить серебро от Горсея, и вернуться с ним в Можайск. Пускай дорога много времени не занимает, мне отчего-то она казалась слишком долгой. А время шло, и Смоленск мог сдаться в любой момент. Я клял себя за то, что не помнил, сколько он ещё продержится. Ну почему я так скверно учил историю в школе — ведь было там про осаду Смоленска Сигизмундом, точно было. Вроде долго держались, но и так больше полугода прошло, а это срок немалый. Перезимовать в осаждённом городе дело простое, а держаться после этого ещё сложнее. Так что надо спешить — вот это я понимал лучше всего.
— Барыш подсчитает, позабудет, — отмахнулся я. — Что ему на меня таить обиду, если я его мошну наполню до краёв.
— Но и выгода могла быть больше, если бы ему дали больше времени, — не согласился Колборн. — Золото, конечно, глаза застит, но всякий раз на ум приходят мысли о том, что можно было и побольше получить.
— Надеюсь, всё же Горсей не настолько злопамятен, — усмехнулся я, однако слова английского полковника запомнил.
[1] 12 февраля
Горсей не обманул, и уже неделю спустя в казённой палате Английского двора мы с Колборном получили тяжеленный сундук, полный серебряных монет различной чеканки. У нас ушло довольно много времени, чтобы при помощи нескольких таблиц свести всё к единой сумме. Тут мне помогал Колборн, как наёмник отлично разбиравшийся в монетах самых разных стран. Правда, и память Скопина не подвела, я легко отличал ефимки обычные от любских, новых любских и крыжовых они же рьяльские, а к тому же мог опознать «плешивца» по непокрытой голове шведского короля и «единонога» по прикрытой гербовым щитом ноге короля датского.[1]
Сумма сошлась, и мы забрали сундук. Для этого пришлось взять с собой пару послужильцев покрепче, из тех, кто остался в моём московском имении. Они едва дотащили тяжеленный сундук до моего дома.
На прощание я пожал руку лорду Горсею. Тот как будто не таил на меня обиды, однако верить в искренность столь опытного дипломата было бы просто глупо.
— Будет ещё партия соболя по столь хорошей цене, — сказал он на прощание, — ты знаешь, где меня искать, князь.
— С тобой крайне приятно вести дела, милорд, — кивнул я в ответ.
На этом мы и расстались.
Я успел ещё заехать домой, отдать все распоряжения насчёт будущей поездки, и прямым ходом отправился в светёлку моей супруги.
Она обняла меня, и мы как-то сами собой оказались на кровати, причём уже в моих палатах.
— Ох, Скопушка, — проговорила Александра, когда любовный жар спал и мы лежали рядом, ещё разгорячённые, но уже не способные что-то сделать. Пока, по крайней мере, — а силы мужские к тебе вернулись уже совсем.
— Я думал, в прошлый раз ты это поняла, — ответил я чуть обижено.
Александра звонко засмеялась. Красивый у неё был смех, будто серебряный колокольчик звенит.
— Глупый ты у меня, Скопушка, иногда, — толкнула она меня кулачком в плечо. — Я же не о тех силах, о каких вы, мужчины, всё в постели думаете. Ты ж меня от моей светёлки до своих палат на руках донёс — вот о какой силе говорю я.
Тут уж и я не удержался, и расхохотался в голос, крестя привычным движением рот, когда разевал его слишком широко.
[1] Попадавшие из Европы в Россию крупные серебряные монеты получили название «ефимков». Словом «ефимок» обозначались все талеровые монеты высокой пробы весом от 28 до 32 граммов, однако для отдельных их типов бытовали специальные названия. Например, талеры города Любека и сходные с ними назывались «любскими ефимками», голландские рейксдальдеры — «новыми любскими ефимками»; нидерландские патагоны с бургундским крестом — «крыжовыми» или «рьяльскими»; шведские далеры, на некоторых из которых изображался король с непокрытой головой — «плешивцами», датские далеры с фигурой короля во весь рост и одной ногой, прикрытой гербовым щитом — «единоногами»