На самом-то деле его звали не Коля, а Евсей. Так же звали какого-то его предка; он уже и не помнил — какого, да и знал ли когда. Евсеем он был по паспорту; дворников Евсеев в наше время не бывает; никто его так не звал: это был бы просто анекдот, если б дворник был Евсеем. Евсеем может быть доктор, но тогда его зовут Евсей Маврикиевич, он лысый и пожилой, а голова у него редькой вверх.
Поэтому Шарафутдинова звали Колей. Почему же не Васей? — спросите вы, не догадываясь, что Шарафутдинов не может быть Васей. Если Шарафутдинов, то он, скорее всего, Коля, как и оказывается на самом деле. А уж Евсеем ни в коем случае: из Евсея не получается ни Вася, ни Коля.
Могла бы Настя быть Аграфеной? Мочь-то она бы могла, но кто бы ей позволил? Дворничиха может называться Зиной, Лидой, Верой, Тосей или Настей, но уж никак не Аграфеной. Впрочем, Аграфена и не была дворничихой.
И вот что забавно и примечательно: адуевскому дворнику можно было зваться Евсеем, а Шарафутдинову-Подольскому такое было не с руки. А — почему? А — потому. И наше дело факт сей отметить. Мы и отмечаем, что Шарафутдинову-Подольскому не с руки было зваться Евсеем до поры до времени.
Шарафутдинов-Подольский крякнул и махнул рукой. Настя опомнилась и сказала:
— Как же я-то, Коля? Я ведь жена тебе…
— Настя, — заговорил Шарафутдинов-Подольский, — ты мне не жена. Ты мне — ответственная квартиросъемщица. Я у тебя снял угол. И все. А остальное никого не касается.
— А спал ты с кем?
— А что я спал с тобой, так я, выходит, тебе сожитель, а ты мне — сожительница. ОВИР сожителей за супругов не считает… Я тебя, может, и взял бы с собой, но ОВИР не разрешит. Ясно тебе?
Настя была законопослушной гражданкой, и законы она знала, поскольку неоднократно бывала понятой при обысках и арестах. И что сожительницей Колиной была, она тоже знала, но забыла, не думала про это: зачем, когда вон сколько баб — и Зинка, и Лидка, и Верка, и Тоська — не имеют постоянного сожителя, а так, случайно с кем познакомятся на краткий период — и ладно. А теперь вот и она, Настя, без мужика останется, подумала она и запела тихо и тоскливо:
— Девки, пойте песенки, я упала с лесенки, со высокого крыльца шмякнулася как овца, с верхней со ступенечки. Жалко прихехенечки!
Кто я? Внешне никто не отличит меня от петуха. Но кто приглядится ко мне, тотчас обнаружит, что слишком я желт для обыкновенного петуха.
А разве я кенар? Кто они и кто я? Немного я знаю про них, то есть про нас. Главное знание мое идет из каких-то моих глубин. Мне кажется, я помню ровный климат и богатую природу наших островов, завоеванных испанскими конкистадорами еще в пятнадцатом столетии. Силой оружия они подчинили себе коренное население и прочно обосновались там. Они подчинили себе и наши колонии на островах Мадейра и Порто-Санто.
Какими же были мы там? Маленькие, невзрачные, на вид желтоватые. Или зеленоватые? Из источников известно, что мы были желтовато-зеленоватые. Или — наоборот: зеленовато-желтоватые. Может, предки наши были больше похожи на меня, чем на нынешних несомненных своих потомков?
В Европе назвали нас так, как назвали нас испанцы: «канарио». И мы забыли свое самоназвание. Но когда французы впервые познакомились с нами, они назвали нас сиренами. Это дает основание предположить, что мы происходим от тех самых сирен, с которыми впервые познакомил европейцев Одиссей. (Не нами ли была основана Одесса?) Итак, появляется множество различных предположений. Ведь научное наше имя — серинус канариа. Возможно, нашими предками были сказочные существа, завлекавшие людей своим необыкновенно красивым пением. А птица Сирин — наш ближайший предок во времени. Значит, писатель, взявший себе человеческий псевдоним Набоков, был на самом деле одним из наших, когда не стеснялся своего происхождения и имени? О! Какой гордостью меня это наполняет!..