Наша кажущаяся невзрачность сначала разочаровывала. Но мы сильны были не внешностью нашей, а внутренней красотой, то есть пением. Как только мы начинали петь, мы становились предметом всеобщей любви и восхищения. Нас помещали в драгоценные клетки с серебряными и золотыми прутиками, украшенные жемчугом, или в просторные вольеры с диковинными растениями.
Конрад Гесснер писал в 1555 году, что нас привозили в Европу, предварительно выдержав в неволе у местных жителей. Неволя у богатых и знатных европейцев была, конечно, нам больше по душе, чем неволя у бескультурных местных жителей. Но привезенные в Европу в диком, только что пойманном состоянии, мы выживали с трудом, и большая часть нас погибала. Может быть, именно погибшие помнили древнюю историю нашей культуры? Прошедшие неволю у местных жителей и родившись в европейской неволе, мы уже ничего не знали и знать не хотели.
Когда в Европе нас стало много, интерес к нам упал, нас стали меньше ценить. Мы решили примениться к обстановке, и на рубеже шестнадцатого и семнадцатого веков постарались мы поменять окраску. В потомстве канареек зеленого цвета стали появляться чисто желтые особи. Такое превращение, связанное с изменением условий существования, произошло почти одновременно во всех странах Европы и вызвало сенсацию среди любителей.
В 1700 году уже было известно около тридцати вариаций окраски, в том числе несколько желтых различных оттенков. Мы не остановились на желтом лишь цвете, а продолжали поиски наиболее приемлемого и приятного для окружающих цвета. Среди нас появились белые, коричневые, агатовые и коричневые с желтым оттенком. Впоследствии мы сумели даже поменять форму тела, и среди нас появились так называемые фигурные породы, например, горбатые бельгийские. Мы различались среди себя размерами: гигантские манчестерские и мелкие глостерские. Мы стали непохожи друг на друга особенностями оперения: хохлатые и курчавые. Мы перестали отличать друг друга среди похожих на нас птиц! И особенно плохо стало, когда под влиянием обучения менялось наше пение. Иначе любая курица могла стать канарейкой! Поют же они петухами!
Интерес к нам возрастал, и нас стали вывозить в Россию, Турцию, Китай, Японию, в Северную и Южную Америку, в Австралию и Новую Зеландию. Вскоре мы покорили весь мир!
Нам чужды были расовое превосходство и сословная неприязнь. Канарейки и кенари стали спутницами и спутниками жизни людей самых различных классов и профессий. В роскошных особняках европейской аристократии наше присутствие своеобразно украшало женщин: знатные дамы принимали гостей с собственной канарейкой на пальце. Нас можно было встретить и в кабинете политического деятеля, и в каюте капитана океанского корабля. Мы никогда не гнушались трудовым людом и жили с ремесленниками, рабочими, клерками, мелкими лавочниками, с портнихами, с гувернантками и с сельскими врачами. Мы стали символом провинциального, тихого, теплого, уютного образа жизни.
Мировые войны дважды тормозили наше развитие. Некоторые любители много усилий приложили, чтобы спасти лучших из нас. Французы, например, спасаясь от гитлеровцев, прятали нас среди другого имущества, погруженного в детские коляски и на велосипеды.
Во время второй мировой войны погибло огромное количество канареек. Однако после войны любители с удвоенной энергией взялись за прерванное дело. Но они плохо знают нашу жизнь, не всегда разбираются в наших биологических особенностях и свойствах; режимы существования, которые они для нас создают, нам не всегда подходят: они не понимают, что в неволе можно содержать только совершенно одомашненных канареек.
К. Болле утверждает, что мы совсем иные в родной для нас обстановке, в залитых солнцем цветущих садах и долинах, среди роз, жасмина и кипарисов. «В воздушных высотах, — пишет он, — теряется твердость звука, песня звучит гораздо красивее, чище и звонче. Западающие в душу грудные звуки производят особенно сильное впечатление именно в исполнении дикой канарейки».
— Смолкни, пташка-канарейка! Полно звонко распевать! — загрустил Желтый петух. — Перестань ты мне, злодейка, ретивое надрывать!
Его зовут Александр Федорович Абольский, 1934 года рождения, еврей, постоянно прописан на Гражданской улице. Белокурый молодой человек с крупным носом, в цвете сил и лет. Он и через сто лет молод, хотя ему далеко за тридцать. Удивительно, как школьные и студенческие годы продлевают молодость! В свои «далеко за тридцать» не мог бы он командовать полком, возглавлять общественно-политическое движение, умереть на дуэли, написав томы, и выстроить семью.