Отца нашего героя звали Натан. Происходя из раввинской семьи, он сумел точно перевести свое имя как Федор; имя стало, таким образом, указывать на глубокую связь с русской почвой. Но наш герой смущался, когда его называли по имени-отчеству, и мы станем называть его АФ.
Александр Федорович Адуев ехал в Петербург, а вот АФ — из Петербурга. Александр Федорович Адуев отправился в дорогу однажды летом, а вот АФ — поздней осенью. Середина прошлого века была летней порой Российской империи, несмотря на проигранную Крымскую кампанию, — а что же такое семидесятые-восьмидесятые годы, как не глухая осень?
Москва не сразу строилась, а Петербург — сразу; приехав в Москву, люди сначала осматривались, а потом обстраивались; ставили дома там, где им нравилось жить, где жить им было удобно. Москва оставалась столичным городом при Петербурге-столице. Москва была столичным городом азиатского Русского царства, Петербург же — столицей, подтверждающей европейские претензии Российской империи. Перенос столицы из Петербурга в Москву означал исконное желание русских вернуться к азиатской символике: ханский шатер должен находиться в центре стана. Большевицкий интернационализм обернется, как мы теперь знаем, возвращением к азиатским корням. «Скифы» были написаны незадолго до переезда русского правительства в Москву.
Это вот Москва не сразу строилась, а Петербург — сразу. Сначала построили, а потом — поселили в нем людей, чтоб жили, как приказано. А приказано было жить, как живут в Европе. Петербург не строили, чтоб в нем жить; его создали, чтобы осуществить мечтаемое. Город останется самим собой и без людей. Но и пустым скелетом на ветру он будет называться так, как был назван.
Петербургские жители объявили Европу своей второй родиной и были правы: нерусский город Петербург стал окном в Европу. Через это окно проникал свежий европейский воздух; веяния этого воздуха смешивались здесь с азиатскими запахами. Тем дело и заканчивалось, потому что через окно можно смотреть, обозревать, дышать, наконец. А ходят не через окно, а через дверь. Через окно сигают, что петербуржцы иногда и делали. Постепенно петербургские жители из Петербурга исчезли. «Петербургу быть пусту» — не пророчество, а результат логических рассуждений.
Выходит, что Александр Федорович Адуев ехал в город населенный, а АФ уезжал из города пустеющего. А может быть, и — опустевшего. Не раз переименованного по соображениям мечтательным, то есть идеологическим, а все-таки неизменного: как был задуман. Приведенного к ранжиру «родимого губернского города»: по приказу азиатской Москвы выселяли дворян (как вселяли, так и выселили), петербургских жителей расстреливали и выгоняли за границу, потом они вымирали в блокаду, потом Москва сотворила «ленинградское дело» и «дело врачей», переменив состав населения, перестроила Невский и заслонила красными полотнищами ложноклассические фронтоны.
АФ ушел из дому с утра, встретился с Димой Поспеловым в метро у канала и отправился бродить с ним по городу.
— Грустно будет без тебя, Саша, — говорил Дима, уперев рыжую бороду в грудь. — А признаться, так не только без тебя, а и без вас всех. Ты погляди, как город пустеет… По Невскому теперь скучно ходить — знакомых лиц почти нет. Понимаешь ли, что это значит? Уходят те, кто знал меня всю предыдущую жизнь, от самого детства до старости. Это — как если б я прожил до ста лет, а все мои ровесники, друзья, приятели, все близкие мне люди умерли до меня. Они умерли, а я живу еще почему-то… зачем-то… Вы все исчезаете, как на тот свет… Город пустеет, краски города тают, друзья уходят в никуда… А письма — это вроде спиритического сеанса: связь с потусторонним миром, — добавил Дима и совсем пригорюнился.
Долго они молча шли по гранитным плитам, чистым после дождя и особенно звонким в такие осенние утра. Не шевелясь, лежали на плотной воде канала опавшие листья, не шевелился и пряный осенний воздух, звук шагов ударялся гулко в стены домов и затихал смиряясь.
Говорить было не о чем, все было переговорено — так и бывает перед отходом поезда. О чем ведь ни заговори, все некстати: о важном — не место, да и не хватит уже времени говорить о важном. А о неважном говорить — только себя занять и отвлечь от грустных мыслей. Стоит ли отвлекаться от грустных мыслей в минуты расставания, когда именно грустные мысли так милы тоскующему сердцу и так сладки?