— Слушай, а тот писатель, который полянку описал, не мог вот это все? — интересуется у меня Сережа. Я вспоминаю прочитанное в разное время и качаю головой.
— Нет, у него, я бы сказала, натуралистично, — припоминаю еще кое-что. — Если есть что-то, то на совпадениях, а вот так, чтобы настолько фантастично, я не видела.
— А версия была хорошей, — вздыхает он. — Ладно, тогда будем считать, что кино у нас другое. Лубок лубком, из-за чего не знаю, чего ожидать. Кстати, форму нам надевать не стоит.
— Почему это? — удивляюсь я. — Она удобная и новая, я сейчас подгоню только…
— Потому что если нарвемся на фрицев, — объясняет мне Сережа, — сможем отбрехаться, а в форме — без вариантов.
— Знаешь что, любимый… — я вздыхаю. — Нарвемся на фрицев — будет концлагерь у тебя, а у меня смерть от потери крови, потому что насилие в таком возрасте… Ну или тоже концлагерь типа Саласпилса, Красного берега, Майданека… Не хочу! Лучше смерть!
— Логично, — кивает он. — Если ты так решила, тогда ладно.
Как-то он слишком быстро соглашается, даже странно. Может быть, дело в том, что Сережа просто понимает, что живым сдаваться он не собирается? Так и я тоже, ведь гранаты у нас зачем-то есть. Ну, пока он изучает, что нам досталось, я подгоняю форму. И Сереже, и мне — штаны, рубаха эта… Как она называлась-то. Спрашиваю любимого, а потом долго разглядываю гимнастерку. Оказывается, она отличается от рубашки. Впрочем, так даже лучше, хотя, наверное, болтаться будет. А я вот тут ушью — и не будет.
— А что с сапогами делать будем? — интересуюсь я.
— Ну как… Можно тряпок напихать… — задумывается Сережа.
Ну, пусть думает, мне не к спеху. У нас тут, получается, есть печка, форма, и зимняя тоже, лежанка, на которой мы оба отлично уместимся, то есть жить можно. Жалко санузла нет, потому что все остальное вполне так и очень даже неплохо. Значит, пару дней как минимум можем перекантоваться, а там и до своих пойдем. Хотя тут еще посмотреть надо, что это за свои, но с этим Сережа разберется, он профессионал.
Вот, кстати, любимый ведет себя как профессионал, а не пацан, а я — в соответствии с возрастом. Это странно, потому что мы с ним оба взрослые люди, врачи, скорачи, а он как будто родился на этой войне. Вот, что странно. Или учат их так, или у меня инфантилизм на стрессе прорезался.
Натянув на себя местные военные трусы, не самые удобные, кстати, тем не менее я начинаю чувствовать себя человеком. То есть страх, ощущение беззащитности, желание постоянно прикасаться к Сереже исчезают. Чудодейственная сила трусов, так сказать. Стягиваю платье, натянув взамен гимнастерку, которая вполне так как короткое платье, и ощущаю себя как-то намного увереннее. Причины этого мне как раз не ясны.
— Сережа, я в форме себя увереннее чувствую, — сообщаю я своему любимому. — Меня не трясет, и вообще намного спокойнее мне.
— Интересное кино, — тянет Сережа. — Я бы понял, если бы на твоем месте я был бы, тогда да, но вот отчего у тебя, мне непонятно.
— То есть это что-то необычное, — заключаю я. — И что будем делать?
— Сначала посмотрим, что у нас есть, — объясняет он, сладко потянувшись. — Затем едим и спать, день был каким-то слишком динамичным.
— Не то слово, — киваю, соглашаясь с Сережей.
Поесть приготовить и я могу, кстати, пока любимый разбирается в ящиках, ну и в том, что у нас есть. Я понимаю его в том отношении, что долго нам тут не просидеть, хотя очень хочется, но отходы нас рано или поздно выдадут, чего не хотелось бы. Почему-то сейчас я могу думать связно, а раньше у меня это совершенно не получалось. Что это за триггер такой интересный?
Надо все-таки поспать, а перед этим я сделаю гречку, тушенка у нас есть, думаю, Сереже понравится. Столовые приборы и кастрюли я обнаруживаю быстро, растопить печку проблемы не представляет. Кстати, а почему, ведь я это не умею? Или умею, но не помню? Усталость просто накрывает подушкой, поэтому с едой надо поторопиться. Такое ощущение, что я после суток — почти не могу шевелиться.
— Что с тобой? — сразу же замечает мое состояние Сережа.
— Усталость накатила, — объясняю я. — Как после суток.
— Так, а ну-ка ложись, — он подходит ко мне, почти силой поднимая меня с земляного пола, куда я, оказывается, опустилась, сама этого не заметив.
Он подводит меня к лежанке, укладывая на нее, а я уже почти не чувствую ни рук, ни ног. Усталость нарастает лавинообразно, и я просто отключаюсь. При этом мне кажется, что сон начинается сразу же, без перехода.
Я внезапно оказываюсь перед виселицей. Перепутать ее с чем-либо просто невозможно, ведь она хорошо знакома мне по многим фильмам. Я пытаюсь дергаться, бежать, но сильный удар выбивает из меня дух. Упав на землю, я понимаю, что вокруг фрицы. Один из них хлестко бьет меня чем-то, выкрикивая: «Партизанен!», а затем я ощущаю колючую веревку на своей шее. Земля пропадает, петля резко затягивается и… кашляя и судорожно пытаясь вдохнуть, я оказываюсь в Сережиных руках.